– Да, и в шкафчике есть зубная щетка в упаковке. Для тебя. Чтобы ты могла остаться.
– Мило! А какой у меня срок?
– Пожизненное!
Мир наступил, старые времена. Она отправляла ему опять себя чуть прикрытую – из его сутенерской квартиры с шестом для стриптиза. Съехались все-таки.
– Как тебе такое? Agent Provocateur. Тематическое для тебя! – и эмодзи, которыми она почти уже не пользовалась: тряпочки купальника.
– Не присылай мне такое, ФСБ палит!
Хватило на месяц: потом опять нашла одержимость, опять перестал появляться, хотя Нина у него жила.
– Петь, ты бы мог набрать хотя бы. Написать, что у тебя все ок.
– У меня все ок! Работа!
– А когда ждать? Примерно?
– Сегодня вряд ли. Посмотри киношку. Ну или с подружками. Сорри!
Три недели спустя, в конце прелого московского июля, в духоту, когда тело вечно липкое, а трупы на вторые сутки уже воняют, Нина набирала ему медленно:
– Ты знаешь, мне кажется, ты меня портишь. Ты и твоя эта вечная история. От тебя прямо порча идет. Вот ты до кого дотрагиваешься – тот от тебя эту гангрену подхватывает. Я, Гоша, Никитос. Ты нас всех используешь и выбрасываешь. Ты делаешь людей вокруг себя несчастными. Слышишь, Петь? Несчастными.
– Да мне насрать, ясно? – огрызался Петя. – Можешь сваливать.
Илья копался в Петином исподнем, влезал без перчаток в его брюшную полость, вылавливал в этом времени и в другом – снова Альбину, Юлю какую-то, Магду – даже толком не спрятанных, тощих блондинок с детскими ручками и стеклянными глазами, остриженных под мальчика брюнеток с черными дырами под фигурными бровями, всех сиюминутных, всех одномоментных, женщин-оберток-обманок, пустоту в упаковке.
Можешь сваливать, разрешал ей Хазин.
И на следующий день, двадцать второго июля, Нина его слушалась. Не могла больше выдержать его. Она не видела карусели накокаиненных Хазиным девочек, не слышала их визгливых голосов; но гамма-волны видеть ни к чему, их мясом чувствуешь.
– В общем, я уехала. Из тебя сыплется твой порошок. И телефон всю ночь жужжал. Скажи этим своим, что ли, чтобы хоть ночью не звонили. Палево же. Пока. За вещами потом заеду.
– А ты хотя бы коробочку открыла?
Коробочка с чем внутри? С украшениями-кандалами? Нина не открывала, чтобы не надевать.
– И что ты без меня?! Уебывай в свой Минск! Давай! Живи в вашем гребаном совке! Сиди у родителей на шее! Пускай тебя ваши задроченные программисты шевелят! Золушка, блядь!
Но его только на полтора дня хватало: потом проказа разъедала изнутри, прорывалась наружу; а у других, кроме Нины, наверное, лекарства от нее не было. Двадцать третьего в два ночи Хазин уже молотил ей кулаками в дверь.
– Нин! Открой! Я знаю, ты внутри и все слышишь! Прости меня. Пожалуйста. Я все признаю, ничего не собираюсь врать. Ты не представляешь, какой у меня сейчас пиздец по всем фронтам. Если ты от меня уйдешь, я просто вскроюсь. Я только за тебя и держусь. Ты мне нужна. Ты мой спасательный круг, понимаешь?! Открой!!
– Иди в жопу, Петь. Уходи, а то ментов вызову.
– Я и есть менты, ясно?! Они мне ничего не сделают! Открывай!!
И все-таки лето сводило их вместе опять – где магнит не магнитил, там ночная испарина склеивала; они отталкивались друг от друга, но все равно их обратно что-то тащило. Пятнадцатого августа Петя ей признавался:
– Я в тебе просто пропал!
– Я уже это поняла, Петь.
– Ты нереальная!
– Я как раз очень реальная, Петь. И я хочу знать, что нам дальше делать.
– Нам ничего не делать. Все идет как идет.
Потом лето кончилось. Жили еще вместе, им спрессованные вместе; как-то все же сошлись шип в паз, и проказа Петина, кажется, отступила. Илья промотал-прочитал череду одинаковых – «Когда будешь», «Что готовить», «Куда пойдем». Как будто она с ним смирилась. Ничего не было странного в их переписке до двадцать третьего сентября.
– Нам надо поговорить. Подойди, пожалуйста. Это важно. Петя, перезвони.
– Я на операции, наберу, как смогу.
Наверное, набрал – и поговорили голосом, потому что букв от этого разговора не осталось. Буквы слишком одинаковые, самого важного им не доверить.
Двумя неделями ниже Илья нашел ту самую фотку в парусном пальто из примерочной.
– Тебе нравится пальто? Не слишком весеннее?
– Нормально.
– Дико хочется зиму проскочить, и чтобы уже весна. В общем, я его купила!
Она тут была умиротворенная. Как будто отключили ток, которым ее то щипали, то стегали. Но ненадолго. Потом опять стали подкручивать регулятор напряжения, и к двадцать первому октября – Илье до освобождения меньше месяца оставалось – их уже обоих корежило.