- Аллилуйя, Господу! Ты больше не будешь никого избивать!
Лишь в этот момент картина стала расплываться. Она всегда расплывалась после этой фразы. Ни раньше, ни позже. Словно смысл ее и был в том, чтоб быть досмотренной до самого конца. Стоял и смотрел тогда, смотри и после, пускай, даже если это теперь всего лишь кошмарный сон. Страшный, часто повторявшийся чертов сон.
Но он давно не повторялся. И видевший его человек, поднял руки и растер лицо, будто стараясь только что виденную картину смыть, стереть и выбросить ее подальше от себя, чтоб не являлась больше. Кем он был для этого сна? Хозяином? Возможно, раз он возвращался все к нему, как шелудивый блудный пес? Нет? Значит, раб, безвольный слуга, просто обязанный его видеть.
Человек приподнялся на стуле. Стул скрипнул. Зашуршала форма. Также форма, и также охранника. Только он служил уже не в тюремном блоке, а в дурдоме. И охранял не заключенных, преступивших закон, а душевнобольных, тоже преступивших, но уже какой-то другой, наверное, закон души, своей, иль чьей-то. Да какая разница, ведь, по сути, и те и другие, по его мнению, были одинаковыми. И первые, и вторые имели шипы отчаяния и злости. Отличие первых было в том, что свои шипы они направляли наружу, и кололи сторонних, окружавших их людей, а вторые свои шипы направляли вовнутрь, и кололи и ранили уже себя.
Человек поднялся. Поправил стул, пригладил форму. Ночь только началась, как и его смена, а он уже успел уснуть. Да, черт с ним, уснуть, он свой кошмар успел увидеть, который уже года три его не посещал. Наверное, с того момента, как последний заключенный, участник тех событий, освободился. Тогда же уволился и он.
- Кофе выпить надо,- пробубнил он себе под нос, и поплелся в дальний конец коридора, где была его каптерка, и где стоял чайник, давно уж должный закипеть.
Он шел и снова погружался во вдруг нахлынувший кошмар. И в этом темном коридоре, в этой покрытой линолеумом узкой полосе, прямо между сотней исколотых и израненных собственными шипами душ, запертых в своем унынии, он услышал всхлип. Потом вздох. И дрожащим голосом, навзрыд произнесенное:
- Не надо …. Не трогай меня …. Оставь меня ты, наконец.
Охранник остановился и прислушался. Определил, за какой именно дверью раздавался голос, и подошел к ней ближе. И всхлипы стали ярче, еще больше слышимы и различимы.
Он с минуту колебался, идти ли звать ему санитаров, или открыть дверь и посмотреть все самому. Но в палате вдруг раздался уже вопль, крик, потом еще один. Бежать за помощью, возможно, уже было не успеть. Он открыл дверь и потянул за ручку. Входить не стал. Все было видно из коридора.
На полу сидел взлохмаченный больной. Он рвал на себе рубаху, ту длинную и белую, в которые одеты были все здешние тихие постояльцы. Но не одежда, судя по всему, была его цель. Не ее он изодрать хотел. Его руки, от самых плеч до запястий, были исписаны татуировкой. В расписанную кожу впивал он ногти, и драл ее. При этом продолжал орать.
- Оставь меня!
Охранник оттолкнул дверь и раскрыл ее полностью, чтоб в случае чего, можно было беспрепятственно выбежать в коридор, и вошел в палату. В ней было еще двое больных. Но они тихо сидели на своих местах, и молча наблюдали.
- Согласно купленным билетам,- пробубнил охранник свой прикол, просто, чтоб свою уверенность поднять. И сделал еще шаг вперед.
И он увидел, что то была за татуировка.
Он забыл об опасности, обо всех мерах предосторожности, и прыгнул прямо к сидевшему больному.
- Эй, татуировка, кто тебе ее набил? Откуда? Эй,- он тряс того за голову, за плечи,- эти буквы, эта галиматья, кто набил тебе ее? Вот этот?
Он поднялся и стал копировать жесты, что выполнял когда-то его бывший подопечный, заключенный, что мотал свой срок. Мотал, как раз, когда и произошли те самые события, что кошмаром возвращались уже в эту, его, казалось новую, казалось, совсем другую, его беглую жизнь.
Охранник сделал еще несколько тех проклятых жестов. А больной вдруг замолчал. Он уставился на него. Потом вскочил с прытью кобры, и ударил охранника в кадык. И охранник упал на колени, и отключился еще до того, как рухнул на пол.
День третий. Первая