Но выпустили его. Не сам ушел. На три года скостили его казенное содержание. Вместо десяти отсидел семь. И был отпущен за примерное поведение.
Но больше склонялся к мысли он, что проклял его сокамерник. Порчу какую-то навел. Нутро болело так сильно, как от побоев охранника тело не болело. А тот бил не для здрасьте. За братка мстил, который по его милости инвалидом теперь стал. Надо же было в тюрьме на родственника травмированного нарваться. Да еще любителя заключенных мучить. Такая участь только бывшего мента могла постигнуть. А тут вдруг его, уважаемого бандита.
Но сокамерник как-то с его проблемой ежедневных побоев справился. Мучитель оказался вдруг наказан. Да так, что задрожала вся тюрьма. Взамен только кое о чем попросил. Так, пустяк.
Он докурил сигарету, и потушил окурок. Только не о пепельницу, а о руку. Ткнул прямо во внутреннюю сторону запястья. Прямо в какую-то набитую сокамерником букву. Какая разница в какую? Их там было много. Да и смысла в них было мало. Бред какой-то нечитаемый.
И как только окурок окончательно погас, обдавая ноздри смесью горелой плоти и дыма табака, на столе от вибрации дрогнул телефон. Извещая о приходе смс.
Третья
Санитар выгреб из кармана жменю таблеток. По приблизительной оценке, если соотносить ее с суточными потребностями одного пациента, можно было подсчитать, что в руке лежала норма, рассчитанная на трое-четверо суток. Судя по цвету, и по тому же их количеству, санитар даже знал, кому именно эти таблетки предназначены были. Знал это и заведующий отделением, человек среднего роста, в белом халате, и неопрятно причесанной седой головой. Он смотрел на санитара сквозь толстые стекла очков. И стекла эти, толстенные линзы, делали и без того цепкий взгляд, еще больше устрашающим. За счет иллюзии увеличения самих глаз, как понимал санитар.
Он все понимал, даже вот такую мелочь. Даже понимал, как эти таблетки в его кармане оказались. Не понимал только то, отчего не избавился от них ни сразу же, ни потом.
Что же он понимал еще? То, что его подводила не память. Он помнил, как их туда складывал. Зачем? Вот с этим, конечно, были проблемы. Он чесал свою голову и силился понять. Но не знал, как ответить на этот вопрос. Его подводила еще и мотивация, и странная потеря контроля. Временная, и связанная именно с этим пациентом. Да и не самим пациентом, а с его странной татуировкой на руке. И вот здесь и начинались, говоря местным диалектом, беды в его башке. Ведь, как только ее замечал, что-то с его сознанием происходило. Но самое странное в этом было то, что он тысячу раз эту чертову набивку на его руке видел и раньше, и ничего подобного с ним не происходило. Пока …. Да, пока …. И, черт возьми, вот это было, пожалуй, самое неопределенное.
Что же в этом было такого странного? Об этом спрашивал он себя, пока блеял какие-то оправдания заведующему. Именно блеял, по-другому его мало содержавшую смысл речь трудно было обозвать. Ведь его мыслительный процесс в этом месте замыкался, и начинал бежать по кругу. Словно дерево, вместо того, чтобы ветвиться и высоко расти к небу, снова устремлялось в корень, и врастало в него кроной.
И здесь он снова думал, что не большая это и проблема. Действительно, все бы ничего, подумаешь, не дал больному пилюли, делов-то?! Ну, подумаешь, что тот орал, и бился башкой о стену.
Да, если бы больной этот не сбежал бы, не убив при этом охранника. И не сняв при этом всю его одежду.
Четвертая
Город уверенно заполнял утренний свет, загоняя тени в их укромные места. Некоторые магазинчики, расположенные вдоль улицы помыли свои стекла, некоторые крыльцо, и протерли перила. Приготовились ждать покупателей. Кто-то вылил воду на мостовую, и теперь она, собравшаяся в лужу, парила на восставшем из-за стен города солнце.