По левому тротуару брел в лохмотья одетый бомж. В левой руке он держал такую же, как и его одежда, старую сумку. И в ней, в такт его шаркающим шагам, позвякивали бутылки.
По правой стороне дороги, по противоположному тротуару, шел человек в форме. Это была форма какого-то охранника. Необычная форма, не такая, в которой сидят мужчины на проходной, или ходят по торговым центрам. Но даже и не сама форма привлекала внимание, а то, как была надета. Она висела на человеке, как большая тряпка на швабре.
Двое людей поравнялись, и охранник взглянул на бомжа. Попытался бросить взгляд через дорогу. Ему мешало солнце, и его блики, отраженные в стеклах витрин. А бомж на человека даже не взглянул. Продолжал шаркать дальше. Но человек, было, поднял руку, хотел окликнуть нищего, и даже стал рыться зачем-то в своей памяти. Но, наверное, ничего достойного не припомнив, руку свою опустил, глянув при этом на татуировку.
Выглядело это нелепо. Но после этого человек развернулся, и уже уверенно пошел, в ту же сторону, куда и до этого направлялся. А память, в которой он рылся секундой раньше, стала выбрасывать что-то на поверхность. Но вместе с памятью, и запорхавшими перед внутренним взором сценами, пришла и боль. И она стала разрывать человеку голову.
Боль была дикой и невыносимой. Ему захотелось сплюнуть. Но от жутких спазмов в его черепной коробке, будто прекратилась функция его слюнных желез. Даже язык прилип к небу. И он вдруг вспомнил о чем-то. Да, ему не просто надо было сплюнуть. Ему непременно надо было сплюнуть во что-то. И он снова вспомнил про бомжа. И засмеялся, или, скорее загигикал. Смехом этот звук с натяжкой можно было назвать.
Человек поискал взглядом что-то. И увидел мусорное ведро. Подошел к нему ближе, и порывшись, обнаружил картонный стакан с недопитым кофе.
- То, что нужно,- прохрипел он, и, порывшись языком во рту, харкнул прямо в свою находку.
Выбросив стакан, он почувствовал себя получше. Не так хорошо, как …. И его память выбросила на внутренний свет новое воспоминание. Да, он страдал головными болями и раньше. И боли были сильными. Он тогда работал в каком-то ресторане. Маленьком, но добротном, не торгующим фастфудом. И ему помог доктор. Именно, доктор, а как же иначе? Ведь он помог, и выписал рецепт. Прямо на салфетке. Странный был, конечно же, рецепт. Но на столько странный, как и действенный. Он должен был плевать посетителям в еду, сразу перед тем, как боль должна разыграться. Он просто должен выплюнуть свою боль, отдать другому.
Когда рецепт доктора сработал, и уверенно себя зарекомендовал, он появился вновь. И попросил кое-что взамен.
Человек остановился, и снова посмотрел на руку, на свое тату. После, того, как оно появилось, он долго в ресторане не проработал. Его поймали. А выслушав объяснения, зачем он подобным вандализмом занимался, вызвали из психиатрической больницы санитаров. И сказали, что увезут его в дурдом. А когда на его вопрос, можно ли ему будет там работать в столовой, чтоб плевать в еду, ответили, что разве только в свою, он разразил скандал. Тогда на него уже смирительную рубашку надели.
Человек довольно долго всматривался в свою татуировку. Но всматривался уже от какого-то восторга. Он смог ее прочесть. Только сейчас, только в этот момент. Он знал, что она ему сообщала. Что его должно избавить от боли теперь.
Пятая
Валерий сидел за столиком кафе, на уличной его части. Общим собранием была принята его кандидатура для общения с этим сочинителем. Никто другой не годился, так, как он. Был целый, невредимый, без царапин на лице. Он был в форме и, действительно, мог с такой задачей справиться. За годы службы в полиции он такое уже проходил. Да и не раз. Но он нервничал. Черт возьми, реально нервничал. Он не понимал, с кем предстоит встретиться. Какой-то сочинитель, каких-то странных текстов, хозяин какой-то странной тени – это судя по словам Пети, и могущий исчезнуть в любой момент – тоже, судя по его словам, упомянутым, как-то, между прочим. Все это несколькими днями раньше вызвало бы смех. Но за предыдущие два дня он оказался свидетелем того, как человек с военной подготовкой вдруг стал марионеткой этого сочинителя – это по словам Петровича. Кто-то прятался в шкафу после мимолетного взгляда на его текст. Кто-то выбрасывался из окна. Кто-то повесился на шнурке от капюшона. Кто-то вообще исчез, испещрив все стены буквами перед этим.