Жека от омерзения отстранился, неловко, как смог, но изгибаясь, стал от этого типа отползать. Но тот вдруг вырос до размера гиганта и снова навис над ним.
Жека забился в попытке отползти, убраться от этого существа подальше. Но тут же осознал, что вовсе не двигается, а просто сотрясается на месте. А в ушах его, и одновременно, казалось, и над всей округой, раздавался все тот же механический голос:
- Бомба поджидала вас тут всех. Они, должны были взорваться, а ты выжить. И наблюдать, как они, друзья твои, соплями падали бы на землю,- но вы ж, менты, по своим правилам играть всегда хотите.
- Ты кто такой?- наконец, выкрикнул ему Жека.
- Вопрос второй. Вообще не первый. Вообще не при делах,- прозвучал все тот же ровный, безэмоциональный механический ответ.
И только в этот момент Евгений понял, что человек перестал менять свои размеры. Он принял, возможно, свои, те самые, которые были его первоначальными. И тут же он понял, что смотрит на него поверх ствола своего пистолета. Но как только он это осознал, тот пинком оружие из руки выбил.
Пистолет улетел. А Евгений смотрел на этого человека, склонившегося над ним, и понимал, что еще несколько секунд этого до чертиков нереалистического представления, и он просто сойдет с ума. Но в этот самый момент прогремел выстрел. Затем еще, за ним и еще один. По прошествии каждого человека отбрасывало назад. Он, как по приказу, извивался, но каждый последующий выстрел заставлял его на мгновение замереть, а потом, увлекаемый невидимой, но явно ощутимой волной, он отлетал еще на несколько шагов назад. Последний, третий, заставил его удариться о край колодца. А конвульсия, пронзавшая его тело болью, заставила его перегнуться, и в тот колодец упасть.
Жека не помнил, сколько времени смотрел на опустевший край колодца. Когда, наконец, оглянулся, увидел прилипших друг к другу Петю и Петровича. Они, действительно, слиплись, как остывшие пельмени, разве только не обнимались. Чуть поодаль, в обломках от собственного дома, окутанный черным дымом, полусидел, полулежал Рябусов. В его руке серыми струйками дымился Жекин пистолет. Да, Рябусов пережил взрыв. И это он стрелял.
Тридцать вторая
Выйдя из центрального отдела, Герасимов вынул из кармана телефон, скорее механически, нежели осознанно и, посмотрев на него, в который раз за этот день чертыхнулся. Настроение охватывало его из ряда вон плохое. Особенно теперь, когда вырвался из когтей, так называемых своих коллег, и остался со своими мыслями один на один. Но настроение настроением, ситуация складывалась мягко сказать, неприятная. До бесов в печени, до колики в желудке, неприятная.
Вдыхая уже раскаленный городской воздух, и рассматривая невидящим взглядом свой телефон, он сфокусировался, наконец, на экране. И снова громко чертыхнулся, и сплюнул прямо на ступеньки главного входа центрального отдела полиции. Место работы своих, так называемых, коллег.
Он так до сих пор и не вывел свой аппарат из беззвучного режима. Экран показывал семь непринятых звонков от секретаря Леночки, один вызов от заместителя генерала – тот уже обо всем успел узнать, черт возьми, и у него к нему, к полковнику Герасимову, теперь были уже настоящие душещипательные вопросы, еще светились два номера, но они были неизвестными. С ними еще наверняка предстояло разбираться. Но, что было странным, ни одного вызова не было от Гуменюка. Это выглядело совсем дурным знаком. Особенно после всего того, что он увидел и услышал только что. В этом чертовом центральном отделе. От своих, так называемых коллег. О себе, о его отделе, и об очень не радужной перспективе относительно будущего их всех.
Повертев пальцем по экрану, собираясь с мыслями, или отгоняя из них те, что были нехорошими, он позвонил Гуменюку.
Вибрация телефона разливалась по заднице, но Жека вдруг ощутил, что находится в странном состоянии. Если бы телефон зазвонил минутой раньше, пока он был еще на взводе, он бы в страстном ожидании выхватывал телефон, и молился, чтоб этот был от Герасима вызовом. Но теперь, когда вдруг все, что могло свершиться свершилось, на него навалилась какая-то апатия. Или отчаяние. Или усталость, черт возьми. Или все это вместе. Была середина третьего дня, а он не понимал, ни с кем имеет или имел дело, если эти три выстрела, которые все еще в его голове эхом звучали, этого человека убили.