Жека медленно плелся к краю того самого колодца. А в его кармане, в этой вдруг охватившей округу тишине, разрывался мелодией его телефон. А перед глазами все еще стояла черная фигура. То огромная, то в облике гнома, фигура, отдававшая жестами приказы водителю грузовика. На мгновение появлялся образ убитого водителя. Застреленного им, Жекой, разбитым, побитым, до чертиков уставшим и загруженным, но все еще пытающимся свою работу делать простым полицейским. Так часто говаривал Валерчик.
И Жека вспомнил о Валере. И даже что-то закололо в груди. Что-то непонятное закололо. Что-то около потустороннее. Жека огляделся по сторонам, вздохнул, и вынул из кармана телефон.
В трубке раздавался невероятный шум, будто, наконец, уже сам ад соизволил ему позвонить. Но потом из грохота проявился голос. По интонации и манере говорить напоминавший Герасима. Именно напоминавший, очевидно было, что полковник силился окружавший его шум перекричать.
- Жека! Ты сейчас где?
- Я где?- Евгений огляделся, и осмотрел сваленные автомобили и разваленные дома,- товарищ полковник, я не знаю, как вам это сказать, я сейчас, может быть, в пункте приема металлолома. А может на съемках какого-то страшного фильма, блокбастера. Да! Пожалуй, я в самом эпицентре этого процесса.
- Шутишь?
- Никак нет, товарищ полковник.
- Так, ладно. Кто из твоих с тобой?
- Петя и Петрович,- Жека оглянулся на друзей,- Валера с фирмой, с офф-шорами поехал разбираться.
- Собирайтесь там в кучу. Я тебя отследил. Я на вертушке сейчас за вами прилечу.
- Чего? Нам на месте еще с кучей дерьма надо разбираться,- Жека оглянулся теперь на колодец, в котором их главный подозреваемый плавал.
- Жека, дело серьезное. Не до шуток.
- Да, каких шуток?!- воскликнул Евгений.
Но Герасимов его перебил:
- Валера только что генерала застрелил.
Тридцать третья
Лиза вскочила на ноги, и выпрямилась. И сделала два шага назад, и тем самым, пятясь, в комнату зашла. И снова, уже новым взглядом, рассмотрела нападавшего на нее человека. И снова сама же себе удивилась, как она могла не разобраться в нем сразу. Да, конечно, сейчас он выглядел куда больше похожим на настоящего психа. Или на вырвавшегося из ада урода.
Теперь его и человеком трудно было обозвать. Скорее он на жука-палочника походил. Худого вытянувшегося, с черными холодными, прокалывающими насквозь глазами. Они сверлили и ненавидели, и только этим уже убивали. Кровь из его сломанного носа свою течь замедлила. Но и того, что вытекло, хватало, чтобы изрядно его, выбитую из болтавшихся на тощих бедрах штанов рубашку, испачкать. Рубашка, кстати, как, скорее всего, и все остальное, была не его. Тот, кто ее носил, был, как минимум, на голову повыше, и в плечах, соответственно, тоже шире. Правый рукав, который по всем правилам кройки и шитья должен был начинаться примерно от плеча, на сломанной руке этого человека брал свое начало у локтя. Как обстояло дело со второй рукой, было не рассмотреть. Черная ветровка все еще укрывала левую сторону его тщедушного, вдруг неестественно истончившегося тела. И это тело до странности все больше подобие паучьего стало представлять. Правая рука освободилась в пылу драки, когда, очевидно, карманом куртки он зацепился за дверную ручку. Остаток кармана сейчас висел на ручке, будучи с мясом вырванным. А кости в его и до этого сломанной руке, вконец доломались. Кисть, опухшая, неестественно багровая, контрастировала с мертвенной бледностью остального тела, и теперь абсолютно безвольно висела.
Но человек вовсе не выглядел обеспокоенным всеми этими фактами своего физического плачевного состояния. Ни сломанным носом, ни сломанной рукой. Как часом раньше не был обеспокоен, что одежда была не его, а какого-то другого настоящего охранника больницы для душевнобольных. И которую этот узник тех печальных стен с него когда-то снял. И уже не хотелось девушке раздумывать над тем, какие обстоятельства тому сопутствовали, и был ли тот охранник при акте передачи одежды еще живым или уже мертвым. В данный момент ее беспокоила уже собственная участь. Ведь это существо стояло на пороге, смотрело на нее, и преграждало к выходу путь.
Да, этого человека, теперь вдруг замершего на пороге комнаты, явно не беспокоило все то, произошедшее с ним до этого момента. Но он странным образом замер сразу же, как только взгляд его коснулся рассыпанного по всей комнате текста.
Охранник очень испугался. Да, что там, он был в ужасе от всего происходящего. Происходящего с ним. Происходящего с этой квартирой, с которой явно что-то было не так, и, конечно же, с этой рыжеволосой чертовкой. Этой соблазнительной тварью, волнующей его и бесившей, заставившей его отвлечься от привычного потока в его голове. Его потока, который мерно в его сознании целую вечность гудел. Этот, уже годами утвердившийся поток не могли поломать даже доктора, даже лекарства этого главного доктора, самодовольного идиота. А она смогла. В итоге он подвел того человека. Того странного человека. Который тоже жил, нет, временами поселялся в его голове. Но не ломал поток, а сохранял, поддерживал его. Ведь поток, его поток был единственно верным во всем, что его окружало. Он на все ему давал ответы, всегда верные ответы. Но теперь не было ничего. Ни мыслей. Ни ощущения чего-то верного. Но вместо этого поселился ужас. Нет, взорвался ужас. Нет, ужас взорвал его голову. Точно, именно взорвал, потому что он видел содержимое своей головы теперь снаружи. Оно, это его содержимое, было повсюду, подобно огромному калейдоскопу. И это случилось тут же, как он ….