— У меня всё, — сказал он и посмотрел на часы; уже смеркалось.
— А у меня кое-что имеется, — тоже посмотрела она на часы. — С твоим выдвижением — порядок; еще, конечно, будет утверждаться, но, я считаю, утверждение — формальность.
Она проговорила это без всяких голосовых эффектов, на которые, кстати, была мастерица, — проговорила просто, буднично, как о будничном деле: застопорилось, а теперь вот сдвинулось с места.
Он тоже подумал об этом как о будничном деле — приятном, конечно, но и чем-то неприятно задевающем его. Сдвинуться сдвинулось, однако не сразу, и лучше бы весть эту принесла ему не Светка, а кто-нибудь другой.
— Твои прогнозы, оказывается, точны, — насильно улыбнулся он. И лучше было бы ему обойтись без Светкиных забот, без ее участия. — Но объясни мне, что там за чехарда с этим списком? — спросил он ворчливо. — Что они крутят?
Не нужно было ему никаких объяснений — тем более от нее, а нужно было прекратить на этом разговор, но он спросил из деликатности, что ли, либо желая как-то скрыть свою неловкость, — такое было ощущение словно кто-то чужой самовольно вторгался в его жизнь.
— Не чехарда, Витя, а замена, — небрежно сказала Светка и этой небрежностью как бы дала ему понять, что догадывается о его чувствах. — Пойду, пока светло. — Уже темнело. — Да ради бога! Не нуждаюсь в провожатых. Тут до трамвая — два шага. Подлепича решили не включать, — так же небрежно добавила она. — Тебя включили.
Он словно бы предчувствовал, что в этой вести, принесенной ею, будет что-то недоброе. Она пошла к садовой калитке, опять в обход, а он — за ней: дорожка была узкая — меж яблонь.
Это ошеломило его: Подлепича решили не включать. Кто, собственно, решил? На каком основании? По-глупому он весь свой гнев обрушил на Светку, как будто бы она решала или была ответственна за чьи-то решения.
Остановились у калитки, в смятении он позабыл, что одет не для улицы, хотел идти дальше, теперь уж готов был без конца говорить.
— Посмотри на свой вид! — образумила его Светка. — И почему ты ставишь под сомнение коллегиальный арбитраж? Там взвесили, кто больше сделал, чей вклад весомей. И долго взвешивали, тщательно. Вот тебе и чехарда!
— Да нет же, нет же! — воскликнул он. — Мы тогда работали на равных!
Они тогда работали на равных, с той, правда, разницей, что у Подлепича не было ни малейших колебаний в работе, а он заколебался однажды и как бы возвел это выросшее из частности колебание в некую обобщающую степень. Частность состояла в том, что по первоначальному замыслу предполагалось оборудовать испытательный стенд особым, не применявшимся ранее дистанционным управлением. Эта новинка, придуманная в НИИ, выглядела на первых порах заманчиво, и даже Подлепич, практик, за нее ухватился. Изъян, однако, был в ней существенный: она удорожала смету и не обещала мотористам значительных выгод. Тогда-то он, Маслыгин, и отверг эту новинку вчистую, и позже непригодность ее подтвердилась, но вышло так, что свое отношение к ней он невольно перенес на всю проделанную вместе с Подлепичем работу — чрезмерно увлекся обобщениями. Те времена, когда первейшую опасность для рационализаторства представляли ретрограды, шарахавшиеся от всего нового, счел он пройденным этапом и видел опасность в безоглядной поддержке любого технического начинания независимо от того, какую даст оно экономическую выгоду. Он опасался, что новый стенд окажется для завода слишком дорогим удовольствием, но эти его опасения, к счастью, оказались напрасными. Если бы не Подлепич, терпеливо внушавший ему веру в их общее детище, наверняка бы он отстранился от работы.
Вот как это было.
О том рассказывать Светке он, разумеется, не стал; жаль, что я еду, сказал, а то бы…
— Раз уж так, Витя, нанимай адвокатов, — перебила она его, положила руку ему ца плечо. — Но сам не адвокатствуй. Твое адвокатство выльется в конфликт, а конфликтовать сейчас тебе совсем уж ни к чему.
Она по-прежнему опекала его, как будто ничего не произошло между ними нынче или произошло, но сгладилось тотчас же, а он полагал иначе: сгладится, пожалуй, но позже, не теперь, когда она утомила его своей назойливой опекой, смутила, вывела из равновесия, пыталась порадовать, однако огорчила, и садовничьих трудов из-за нее не завершил он, стемнело уже, надо было двигаться в путь, и сверток-гостинец лежал на скамейке. Ему и сверток этот показался достойным приложением ко всему, что теперь удручало его.