По науке, правда, такие дни должны были периодически повторяться, а он что-то не замечал этого, не мог припомнить другого такого дня — плохого.
По науке же рекомендовалось немедленно сменить форму жизнедеятельности, переключить внимание, перестроить систему зрительных образов, — кое-как помывшись, переодевшись, он умнее ничего не придумал: зашел в читалку.
Как-то раз, на прошлой неделе, посидели тут с Подлепичем, полистали газетные подшивки, а это была читалка парткабинета, и оказались тут пособия по экономике, за которыми гонялся в городской библиотеке, и, конечно, классики марксизма, полные собрания, философия и политэкономия — все, что требовалось для цехового кружка высшей ступени, где с недавних пор состоял вольным, что ли, слушателем, поскольку примазался к итээровцам. Тут литературы, нужной для кружка и для себя, было полно, а он теперь заделался заядлым экономистом, загорелся наряду с философией постичь и эти основы, и не стоило двумя трамваями ездить в городскую библиотеку.
Тут тоже готовились к праздникам загодя, обновляли наглядную агитацию, завели новый щит с портретами заводских пропагандистов, — он сидел, читал, а этот щит висел перед ним.
Он сидел, читал, и хотя тысячу раз говорилось в кружке, что надо конспектировать и будут спрашивать конспекты, полагался на свою память, которая пока что не подводила его. С такой памятью, внушали ему, прямая дорога в институт, а он маленько даже обижался: хвалите ЭВМ за память, превозносите, но человека хвалить за это — невелика честь. У него в голове было еще кое-что, кроме памяти, а насчет института он и сам стал подумывать: лет через десять, когда созреет и готов будет браться вплотную за экономику в масштабах завода или шире, за проблемы управления, за организацию производства, не обойтись ему без диплома, и если пойдет по чисто инженерной линии либо по чисто научной — то же самое, бей диплома не доверят. Он согласен был со своими советчиками: понадобится диплом; но какой? Инженерный, экономический, организаторский, философской или соединяющий в себе все это с чем-то еще, наивысшим по широте размаха? Такого института, о каком он мечтал, не существовало покамест. Дождаться, когда додумаются, откроют?
Он сидел, читал, а щит этот, с портретами, висел перед ним, — он глянул невзначай и обмер: из третьего ряда, нижнего, пятая оправа, смотрела на него чуть раскосыми глазами, с загадочной улыбкой в глазах и на губах, С. Т.
Та комната, где выдавали книги, была напротив, через коридор, и дверь распахнута, кто-то там копался в книгах, и с кем-то, скрытая барьерчиком, любезничала библиотекарша — слышно, а тут, в читалке, кроме него, не было ни души, и день такой выдался, паршивый, — отчаянное настроение.
Он вдруг представил себе, что прощается с заводом, берет расчет, уходит, уматывает на край света, и теперь все равно, добром ли помянут, злом ли, поплачут ли о нем или даже не заметят, что исчез.
В той комнате — напротив — были люди, а в этой — ни души.
Он вдруг подумал, что так случается нечасто; когда он приходил с Подлепичем, едва нашли свободный столик, обычно тут сидят, читают, а в этот раз он был один, сидел, читал.
Но ни черта ему уже и не читалось и не сиделось, нащупал ножичек в кармане, перочинный; зачем?
Вот именно! — всегда был ножичек при нем, и в голову не приходило любоваться, выхваляться — обыкновенный ножичек, и вынимать без надобности.