Сразу стало веселее в зале, и Чепель повеселел: наклевывалась потеха. Сидели подремывали и, как по звонку, всколыхнулись: кто с усмешечкой, кто со смешком, а кто и с недовольством. На воре, говорят, шапка горит, но тут без шапок сидели. Если и потянуло гарью, то не от Чепеля: ну, затронет его Владик (и, наверно, затронет-таки, не упустит случая) — и что? Это ж пилюлька, которую глотнешь. — и никакого вкуса, ни горького, ни сладкого. Кто к ним, к пилюлькам, не приспособился, у тех они в горле застревают, а у него не застревало — наглотался.
Навалившись боком на стол, повернувшись к трибуне и запрокинув голову, Маслыгин спросил:
— Так кто же все-таки работает нечестно?
Трибуна была высокая: для торжеств; для критики сгодилась бы и пониже; Маслыгин глядел на нее, на Владика, как бы снизу вверх.
— Кто? — переспросил Владик, помедлив, словно сосчитывая этих, бесчестных, и сосчитал наконец, выложил на трибуну свой итог, прихлопнул ладонью, попридержал его, чтобы не сдуло ветром. — Большинство.
Ну, если большинство, тогда и вовсе легче. «На миру и смерть красна», — сказал Чепель соседу. Но до соседа едва ли дошло: пуще прежнего зашумели в зале.
— Вы, товарищ Булгак, кого сюда причисляете? — с места спросил начальник испытательной станции. — Весь завод? Весь цех? Или как?
— Я сюда причисляю КЭО, а за цех расписываться не могу, — ответил Владик. — На контрольном осмотре так: берут мотор с обкатки, и оглянуться не успеешь, уже готово, проверено, давайте следующий.
— Чикаться, да? — выкрикнул Чепель.
— А вы возьмите регламент техпроцесса, — не услышал Владик, продолжал свое, обращаясь к залу. — И почитайте, что там пишется и сколько там операций, и как это можно успеть за такое короткое время.
Хотел было Чепель еще словечко вставить, да воздержался.
— У нас же как, в большинстве? Визуально! — будто бы молоток хватанул Владик, вбил гвоздь в трибуну. — Сверили номера по карте, сверили комплектность и, возможно, даже крышки блока не снимая, подшипников не вскрывая, в карте отметились, в книге учета отметились, и — на тельфер, на малярку, иначе, говорят, если с каждым мотором чикаться и техпроцесс выдерживать, заработка не будет. Гоним, товарищи, моторы, технологию не соблюдаем!
«Дурака кусок! — про себя посмеялся Чепель. — По секрету всему свету! Ну кто ж это так делает!»
— А контролеры где? — спросил Маслыгин, морщась, как от боли.
Это же — на его голову тоже, не говоря уж о Должикове, о Подлепиче.
— Контролеры сидят и рассказывают байки, — ответил Владик. — У слесарей личные клейма, у большинства, вот и штампуют без контролеров.
Распространяться об этом было в высшей степени глупо, глупей не придумаешь, и некоторые возмутились, вскипели, а Чепель посмеивался: пускай у Маслыгина голова болит или у Должикова с Подлепичем; кому на Руси жить хорошо? Чепелю — сам себе хозяин! Он порылся в карманах, выудил серебро и несколько смятых рублевок и, пока там кипело у некоторых возмущение, взвесил все это на ладони, стал демонстративно подсчитывать.
А чтобы не подумали, будто вообще — в стороне от текущих событий, выбрал удобную минуту и крикнул Владику.
— Ты бы, Владислав Акимович, конкретнее! Невзирая на лица!
Он преследовал еще и такую цель: доставить Владику затруднение, загнать его в угол, потому что кому же приятно при полном кворуме да при начальстве позорить с трибуны своих же товарищей по работе.
Но тут он дал маху, переоценил моральные качества молодой подрастающей смены.
— Невзирая на лица, Константин Степанович, у вас многое можно воспринять, — обратился к нему Владик с трибуны. — Но когда вы находитесь после этого самого… у вас в мыслях… это самое, а не работа.
— Что у меня в мыслях, — сказал Чепель, — пускай тебя не волнует.
Переоценил человеческое благородство.
У Булгака шевелюра была современнейшая — не расчешешь; запустил пальцы в шевелюру и будто пощупал, на месте ли башка.
— А меня волнует, Константин Степанович! — произнес вызывающе. — Меня волнует, — повторил, — когда во вторник — или в среду? — был двигатель с крупным дефектом — но́мера не помню: сквозная раковина в блоке и проволокой заклепана, алюминиевой, а вы, Константин Степанович, после этого самого… не в ударе, короче… посмотрели, сказали, что хрен с ним, рядовой двигатель, не экспортный, пройдет, и клеймо свое поставили.
Как вам это нравится? Чепель сперва оборотился к соседу, ища у него сочувствия, а потом махнул рукой, сказал:
— Дурака кусок! Да оно сто лет проработает.