— Ах, это вы? А я на участке почти не бываю: период писанины. Куем одно железо, а контакта мало. Вы ко мне?
Она говорила певуче, но с придыханием, будто взволнована была встречей, и это взволновало его еще больше, и, чтобы скрыть волнение, он взял первый попавшийся свободный стул, придвинул к ее столу, и, хотя она не приглашала его присесть, не догадалась, он сел без приглашения напротив нее, положил локти на стол, ответил:
— Я просто так.
— Это мило с вашей стороны, — скороговоркой похвалила она его, сияя по-прежнему. Сияние было ровным, устойчивым и лишь тогда погасло, когда ей понадобилось обратиться к соседке: — Слыхала, что шеф сказал? Будем пересчитывать мощностя́.
— Не первый год, — ответила соседка.
— Досадно! — сияния как не бывало. — А я уж обвела чернилами.
Что-то обводили они, что-то пересчитывали, у них такая работа, у него — другая, но все же куют они одно железо, а вот контакта — маловато. Он был в восторге оттого, что она заговорила о контакте, хотя и не сказала, о каком, но ему было все равно: лишь бы контакт. Ему уже неважно было, что сказать ей и что она скажет, — они свое сказали, а встать и уйти он не мог — слишком был напряжен, — и, что есть силы скрывая это напряжение, сидел перед ней в свободной позе, положив локти на стол, тщетно пытаясь управиться с мускулами лица, подчинить себе застывшую, как маска, улыбку, сбросить эту маску, которая, вероятно, выглядела глупо.
— А вообще-то что слышно? — спросил он, сбрасывая маску, но маска прилипла, не отдиралась. — Как семейная жизнь?
— На уровне мировых стандартов, — снова ослепила она его своим сиянием и погасла, вмешалась в чужой разговор, хотя ее не просили об этом: — Конвейерные мастера — на третьем этаже, закрывают наряды.
Ему показалось, что она специально прислушивается к чужим разговорам, чтобы скрыть свое волнение, как он скрывал свое.
— Приспособление для распрессовки шестерен числится у нас за Подлепичем, — сказала она кому-то. — И пускай не отлынивает, шевелит мозгами, надо на него нажать.
— Во, во! — поддакнул. — Жмите на старика: хандрит!
Сразу же стало неловко: поддакнул без надобности, да к тому же назвал Подлепича стариком; если уж Подлепич — старик, то Должиков — подавно; это был, разумеется, промах.
Ему показалось, что этот промах не остался ею незамеченным: сияние погасло, но, к счастью, только на мгновение, — она прищурилась и вновь ослепила его.
— Что-то вы загордели! — погрозила она ему пальцем. — Забыли нашу летнюю команду! Не появляетесь. Ах, лето, лето! — прикрыла она золотистой рукой ослепительные глаза. — Благословенная пора! Помните? — Он-то все помнил! — В семь, перед ужином, еще загорали, купались. А наш турпоход? А наши волейбольные сражения? Я думаю, что первый, кто пропел в романсе или сказал в стихах о прошлом: все было сном! — был гений: лучше уже не скажешь. Кстати, — отняла она руку от глаз, просияла, — тридцатого мы намечаем сабантуй, наша летняя команда. В каком-нибудь ресторане. Можете принять участие. Если вас, конечно, такое мероприятие не шокирует.
Пока она говорила — бойко, складно, душевно и с каждой фразой все душевней, он не в лад ей — медленно, постепенно, безвольно — раскисал и, кажется, уже не столько восхищался ею, сколько собой, нашедшим в себе силы прийти сюда без всякого повода.
— Чего ж! — сказал он хрипло, чужим голосом. — Мероприятие законное. — И хлопнул ладонью по карману. — Поддержим матерьяльно!
— По десять эр, — сообщила она. — В общий котел. Не обеднеете?
Раскисшему, ему, конечно, надо было полезть в карман, достать десятку и вручить ей, а он полез дурачиться:
— Ну, обираловка! С непьющего — червонец? Да я и на пятерку не сожру!
Она засмеялась, и смех у нее был сияющий, и смеющиеся глаза, и это сияние упало на него рдеющим отблеском, но все же не поддался он, как Подлепичу в библиотеке, держал хвост трубой, сказал, что до тридцатого дожить еще нужно, там будет видно, держал марку.
И только попрощавшись, в коридоре, он почувствовал, чего это стоило ему — держать и держаться: под свитером он был весь мокрый, словно после кросса, после марафона, либо — из литейки, из термички, либо жали его полчаса под прессом и выжали, выпотрошили, и лишь о том он думал, как бы дожить до тридцатого, только бы дожить.
18
Это ему, Чепелю, один алкаш идею подал за кружкой пива: описывались разные разности-несуразности про новичков на производстве, и тот, слыхавший от кого-то, в своем исполнении преподнес комедию с участием стажера-моториста, которому для проверки практических знаний набросали в коллектор всяких метизов.