Знать бы, кто он, — легче было б толковать с ним, а спросишь — обидится.
— Диагностика есть, — заметил Чепель, — на техобслуживании.
— Да ты не слышишь, Костя, что говорю, — сказал гость, — в технике — параметры, техника — на своих ногах, на ходули ее не подымешь, а ты потому и счастлив, Костя, что принадлежишь к передовому отряду великих созидателей технического могущества, которое…
— Не выступай, — перебил его Чепель, — ты думаешь, почему про нас так громко говорится, что мы, мол, передовой отряд, сознательный, героический и прочее? Это потому, друг, что недобор в цехах, и завлекают таким путем.
— Ну, не шаржируй, Костя, не шаржируй, — сказал гость, — а может, я тебя задерживаю, — спохватился, — и пора кончать?
— Кончил смену — гуляй смело, — успокоил Чепель и налил еще. Из этой бутыли не с руки было наливать: проливалось: но постепенно твердела рука.
— Ты шаржируешь, Костя, а я счастлив, что сижу с тобой за одним столом, — умилялся гость, — это жизнь, Костя, а ты шаржируешь, говорить по душам не хочешь.
— А чего там говорить! — охладил гостя Чепель. — Жизнь, конечно, интересное кино, и все же есть один крупный недостаток: никому не дано досмотреть до конца. Только разохотился, выпроваживают: освободите, гражданин, место для следующего сеанса. После вас, говорят, необходимо проветрить помещение. Воняем много, друг, наша беда.
— Пьем, Костя, много; оттого и воняем.
— Ну, это ты не туда целишься, — возразил Чепель. — Стреляешь по своим.
Они и дальше вели свою беседу, то возражая друг другу, то соглашаясь друг с другом, но было уже трудно сказать, о чем беседуют, с чем соглашаются и против чего возражают.
Наутро, когда проснулся — свеженький, будто и не пили, вспомнилось только, что гостю постелил на диване, уложил, а сам еще добавил малость — стопку, не больше — и посидел на кухне, покурил, пофантазировал. Он частенько в таком блаженном состоянии предавался приятным фантазиям, и даже думалось порой, что пьет исключительно ради этих минут, а не ради артельной пьянки. В этот раз он видел себя то с Подлепичем, то на каком-то собрании, на трибуне, и все сводилось к одному: «Ты слесарь, Костя!» Все сводилось к тому, что Чепеля с Подлепичем водой не разольешь, и что Подлепич без Чепеля — как без рук, и что оба они — представители великой армии труда. Гость по пьянке выступал, а Чепель выступил с трибуны по-трезвому: производитель материальных ценностей, создатель технического могущества! Он такое выдавал — и про диагностику, и про параметры, и о критериях, и о человеческом счастье, и так свободно, красиво, что даже утром, свеженькому, но все же виноватому перед Лидой, приятно было вспомнить. Ох, и выдавал же, — Лида б ахнула.
Но Лиды не было, и гостя — тоже, дети — в школе, петушок, значит, пропел давно, и постель с дивана убрана. Под утро приснилось, будто опять — за рулем, и «Волга» та же, но тормоза неисправны, не держат, и фары почему-то не горят, а мчится ночью, тьма кромешная, наугад, вслепую, без тормозов, и не страшно: Подлепич выручит, если что. После выпивки всегда ему, Чепелю, снились разные разности-несуразности. Другой бы затосковал по баранке, а у него и тут нашелся резон: что за работа дурная, когда и кружки пива выпить нельзя! И тут он ни о чем не жалел, как не жалел, что сорвался вчера, провинился перед Лидой: спишется!
Следы вчерашние на кухне с ночи еще заметены были надежно, — все учтено и предусмотрено, и только того предусмотреть он не смог, что Лида приветит гостя, примет как порядочного. Гость, тихий, смущенный, больной, сидел на кухне за столом, ковырял вилкой в застывшей яичнице. «Вы знаете, не идет, — виновато привстал он, здороваясь. — Абсолютная потеря аппетита». — «Бывает, — сказал Чепель и полез в заветную коробку. — Сейчас мы вас поправим». У гостя аж глаза загорелись, но поломался для проформы: «Так вам же на работу!» Вторая смена — благодать!
«А как же! — ответил Чепель, не спеша расставляя стопки, продлевая удовольствие. — От работы кони дохнут, а без работы — люди. Ничего, — добавил, — мы по маленькой».
Первая гостю досталась с трудом, бедняга мучался; ему же, Чепелю, — с легкостью, всегда побуждающей к подвигам. «Закушу и — точка», — подумал он, однако закусывать не стал. А гость закусил, но с величайшей осторожностью, будто яичница на сковороде была минным полем, а вилка в руке — миноискателем. И так же осторожно принялся допытываться, как попал сюда, и когда это было, и почему головной убор у него весь в птичьих метках. «Прохлаждались, наверно, где-то на лавочке, — взял беретик Чепель, рукавом потер. — А птички капали. Скажите спасибо, что коровы не летают». Гость веселел, перестал осторожничать: «Ты, Костя, яркая личность! С тобой не соскучишься!» Поутру, видно, ошибиться боялся: Костя ли? — а поближе к полудню был уже уверен, что именно — Костя.