— И главное, ничего не примыслишь, — пожаловался Должиков. — Даем слесарям заработать, до трехсот вытягивают в удачные месяцы, ты столько не имеешь, я столько не имею, а калачом не заманишь! Какой еще нужен калач?
— А тот самый! — взял Подлепич ломтик хлеба, откусил. — Который печь надо, а пекарня наша, говорят, не приспособлена. Я тебе, Илья, так скажу, — отложил он ломтик надкушенный и вилку отложил, будто мешала ему, а речь назревала долгая. — Пока будем в ночную гонять слесарей, не жди ни качества высокого, ни охотников до наших калачей.
Он, умник, еще сказал бы, куда Волга впадает, — для полной ясности. В Каспийское, небось? Толковали уж о двухсменке не один год. А воз и ныне там. Потому что сдвинуть его невозможно. Условия цеховые не позволяют.
— Не в наших силах, Юра. И ты это прекрасно знаешь.
Знать-то знал, не мог не знать, но, видно, штука эта настроила его по-боевому, — повел, в знак сомнения, бровью.
— Я знаю другое. Припечет — силы найдутся. Тебе, Илья, еще не припекло.
Не припекло? Камнем преткновения была испытательная станция: она в две смены никак не справилась бы с потоком, которым питал ее сборочный конвейер.
— Во что упирается, Юра, ты тоже знаешь. Двухсменка припечет мотористов еще не так! Завод зашьется, не то что мы.
— Мотористы, конечно, не вытянут, — согласился Подлепич. — А мы вытянем! — И вилку поднял, как жезл. — Ругаться надо, Илья. Вот так! — постучал он кулаком по столу. — Но ты-то этого не любишь.
— Не умею, — поправил его Должиков, — Разница! И ты не умеешь. Ты только тут герой. Так тут и я могу, — тоже постучал, и тоже кулаком; звякнула посуда. — Внушительно? Так это тут внушительно, на репетиции, а выйдешь на публику — затюкают, пошлют, знаешь ли, подальше.
Подлепич вроде бы и не слушал, что говорится, повторил:
— Ты этого не любишь.
— Ну хорошо, не люблю. Ругаться, драться — надо что-то иметь на руках. Оружие какое-то. А безоружным лезть на рожон — глупость.
Подлепич сцепил пальцы, ладонь прижимая к ладони, но щелочка была, и заглянул в щелочку: пусто там или что-то есть? Ничего там не было.
— Берусь организовать, — сказал он тем не менее. — Моторы с испытаний, с третьей смены, мы утречком часа за три пропустим и до обеда сделаем дневные. Запросто.
— Запросто, говоришь? Так они же, ночные, будут на ленте подвесной крутиться. Куда же ты дневные денешь?
И нечего мудрствовать: мотор, не снятый с ленты на участке, возвратится туда же, к мотористам, и к черту нарушится нормальная циркуляция.
— Снимать надо и складировать, — огородил Подлепич место на столе — ребром ладони меж тарелок.
— Куда складировать? Себе на голову?
— Нет, голова предназначена для другого, — заупрямился Подлепич. — Головой нужно думать.
— Вот и подумай, прежде чем стучать кулаком.
— Вот и подумаю! — погрозился кому-то Подлепич, словно бы все зависело от него: соблаговолит ли подумать.
Как будто он не думал, Должиков! Думал. Проектировщики напортачили: площадок для складирования в проект не заложили. Он видел этот промах с самого начала, еще принимая участок. И можно было дело поправить, переместить кольцевой транспортер. Но кто был тогда Должиков? Пешка. Пока что ни копейки прибыли участку не принес, а руку в заводскую кассу запускает! Потому что всякая перестройка — это расходы. Это ОКС надо подключать. Это надо ломать проект. Докучать начальству. Лезть, словом, на рожон. А он не мог. Он тогда так рассуждал: покуда вес не набран, в борцы не суйся. Голос не прорезался — молчи. Жди, когда в тело войдешь и голос прорежется.
Это была его ошибка. И в тело вошел, и голос прорезался, но было уже поздно: кольцевой транспортер, установленный, отлаженный, запущенный, прирос к участку, как прирастает кожа после пересадки. Это была ошибка.
Вечером, дома, он признался Лане:
— Нет хуже, когда человек смолоду мнит себя стратегом.
Включен был телевизор, но она не смотрела, у нее была вечерняя работа — какие-то расчеты по техбюро. Она вообще смотрела телевизор в месяц раз. «Машинка есть, — сказал он, — подарю еще машину — ЭВМ». — «Было бы недурственно, — сказала она, — мировой стратегический ход: всех, Люшенька, с тобой переплюнули бы».
— Стратегия! — подняла она голову. — Это ты к чему? Страничка из биографии?
Он сказал, что да — вроде бы; запоздалая самокритика — в назидание потомкам: не сутультесь смолоду, привыкнете, а это привычка на всю, можно сказать, жизнь.