— Идем, посмотришь, — потянула за рукав и сама пошла вперед. — Женщины, — предупредила потихоньку, — тут мужчина, Дусин муж.
Он неловко кивнул всем сразу, то ли лежачим, то ли сидячим, кивнул-поклонился, не глядя на них, и на цыпочках пробрался меж коек, придерживая руками полы халата, чтобы не зацепить чего-нибудь, не смахнуть с тумбочки.
За все те годы, что Дуся провела в больницах, он никогда не заставал ее спящей, и как бы ни было худо ей, но разговаривали, он слышал ее голос, прежний, не меняющийся и словно подтверждающий, что это она, Дуся, своя, а не чужая.
В этот раз она спала, и он не слышал ее голоса, и верно, потому чудно ему было. Было ему так, будто тоже спит, и все это во сне — палата, койки, тумбочки, спящая женщина, и он никак не сообразит, зачем привели его сюда и кто эта женщина, и хочет проснуться, избавиться от наваждения.
Был такой сон, повторялся: новая квартира — по обмену, и хуже прежней, досадно, что сменялись. Кто надоумил? Неизвестно. Комната проходная, в смежной — какая-то красотка. Вы кто? Я, отвечает, здесь живу. Как так? А так, говорит, будем жить вместе. Да что за обмен, на черта он сдался?
— Спит, — повторила Зина и осторожно, чтобы не разбудить, поправила одеяло на спящей.
— Ну, пускай спит, — мучительно было стоять и смотреть, а не смотреть — зачем же пришел, и кто надоумил, и чья это женщина, и что за обмен, и на черта сдался?
Это была не та Дуся, которой когда-то одолжил он свой пиджак на трамвайной остановке, и не та, которая шесть лет назад, перед самым Новым годом, напросилась в подшефный колхоз подстригать хвосты по культмассовой работе, и не та, которую знал он столько лет и узнал бы хоть в бреду. Этой, спящей, он не знал, и не узнавал ее, и, если бы не палата, не койка, так и не распознал бы среди остальных, то ли лежачих, то ли сидячих, но одинаково сочувствующе глядящих на него. Ему было мучительно это сочувствие, и он сказал: «Ну, пускай спит».
Вышли.
Терпеливая. На редкость. Но криком кричала. Жуткий вид после таких боле́й. Это Зина пыталась что-то объяснить ему, а он и не слушал. Сволочь хвороба, и ничем не поможешь, думал он, бейся головой об стенку — ничем! Промедол. Дальше что? Дальше, сказала Зина, сведу тебя с новым завотделением, тут они поменялись. «Вы кто? Я здесь живу. Как так? А так — будем жить вместе На черта сдался такой обмен?» Она сказала, что с завотделением нужно держать крепкую связь. Счастливого пути! Она передавала ему свои обязанности. Та дверь, к которой они подошли, была заперта, но это ничего, сказала она, мы обождем, зав скоро будет. Ему было все равно.
— Ты можешь обождать? — спросила она его. — Или спешишь?
Куда ему спешить!
— Куда мне спешить? — опросил он.
— Мало ли куда! По хата́м. — И не по ха́там, не по квартирам, а по хата́м — презрительно! — Ты ж как районный врач. Только без вызова. Как участковый. — Чем он ей не угодил? — К Чепелевой жинке, — стала перечислять. — К папаше того, кто в солисты подался. К этому… тельферисту, которого на слесаря учишь. Всех учишь, за всех переживаешь, всем опыт передаешь, на всех время есть. Сюда иди, — как бы приказала она. — Тут сядем. Если не погонят. Обождем.
Обед, больничный, прошел уже, до ужина было далеко, а тут стояли столики — вроде столовой для ходячих, и стульчики, такие же, с пластиковыми спинками, и кадка с фикусом, и пара мягких кресел у окна, за кадкой. Когда бессилен чем-нибудь помочь, подумал он, это пытка. Когда вообще бессилен.
— А столы-то не мыты, — провела она пальцем по пластику. — Где, где, а в больнице… Разболтанный персонал!
— Иначе я не умею, — сказал он. — Чтобы иметь дело с людьми, я должен вникнуть. А чтобы вникнуть… Вот с Костиной супругой покалякали… Я, понимаешь, если гляну сам, как человек живет, чем дышит, мне легче с ним. Художник тоже, чтобы нарисовать портрет…
Она поглубже села в кресло, натянула юбку на колени, прикрыла сверху полой халата.
— Ну, ты художник! — засвидетельствовала желчно. — Ты художник! В твоей картинной галерее только нас, грешных, нету.
— Кого это — вас?
Неужто, подумал он, сердита на него за то, что избегал ее в эти дни? Так и она же избегала его. Был же уговор. Или не было?
Она не ответила, потеребила отворот халата, примяла сперва, потом пригладила.
— Меня так не учили, как ты учишь, — пожаловалась кому-то, не ему. — Сама до всего доходила. До каждого болтика. А это ж труд! Завидно, знаешь, как посмотришь на других. Им в рот положат и еще разжуют.
— Ты не слесарь, — сказал он.
— Да, я не слесарь. Мы в слесаря не годимся. Но мы должны быть выше слесарей, средних хотя бы. Будем ниже, они нам на шею сядут и поедут.