– Дробь мелковата была! Пятый номер всего. Не пробило, – снизошел к моему невежеству Саныч, – Разве то дробь? Тьфу, а не дробь! Песок какой-то! У них знаешь какие перья плотные – ого-го!
Пошарив по карманам, он извлек «двойку», которой, вообще-то зайца бьют. Перезарядив ружье, Саныч повел стволом за неторопливо летящим цапелем. Вид у стрелка был зловещий, как у зенитной установки «Шилка».
– Бабах! – сказало ружье.
– Да он вообще охуел там? Всех лягушек распугает! – подумал Цапель, лениво взмахивая крыльями.
– От живучая скотина! – возопил негодующий Саныч, судорожно роясь в карманах, – Ну ты у меня сейчас…
– Бабах!
– Что, патронов дохуя? – подумал Цапель, высматривая внизу лягушек.
– Ну, все! Тебе мандец! – прошипел Саныч.
В ствол ушла шестимиллиметровая волчья картечь.
– Бабах! – снова грянуло ружье.
– Так это что, в меня что ли? – офигел передернувший крыльями Цапель, продолжая полет.
– Да он что, в бронежилете? – окончательно озверел Саныч, лихорадочно выворачивая карманы.
В карманах оставалось два патрона типа «киндерсюрприз». Эти патроны мне достались вместе с древней как говно мамонта двустволкой по наследству от прадеда, который взял этот полумушкет неведомо где и держал в деревне в чулане, шугать лису из курятника. Тащить этакий раритет в лес я не стал, а вот патронов Санычу отсыпал. Прикол этих патронов был в том, что потемневшие от времени латунные гильзы прадед набивал лично, отвешивая порох на глаз и подбирая боеприпас из каких-то собственных соображений. Так что угадать, что полетит из ствола при выстреле было невозможно – то ли дробь, то ли пуля, то ли обрезки ржавых гвоздей. (Один раз мне попался патрон, снаряженный гайкой!)
Саныч недоверчиво покрутил первый патрон перед носом, но, пожав плечами, засунул его в ствол.
– Пуф! – сконфуженно выдохнуло ружье. Из ствола вяло выкатились несколько дробин.
– Псих какой-то! – сообразил Цапель, – а съебну-ка я отсюда пожалуй!
– Тухлые твои патроны! – завопил Саныч, глядя на противозенитный маневр цапеля, и лихорадочно перезаряжая ружье последним «киндерсюрпризом».
– Бубубух! – ружье выдало звук достойный гаубицы и отправило Саныча в кусты могучим пинком отдачи. Берег заволокло огромным облаком дыма.
– Мне пиздец! – подумал снесенный звуковой волной Цапель, заходя на аварийную посадку.
Что сказал Саныч, дрыгая ногами в зарослях крапивы, я не расслышал, поскольку временно приоглох. Возможно и к лучшему.
Когда дым рассеялся, Саныч и Цапель стояли друг напротив друга, разделенные узкой полоской грязной воды. У кого был более охуевший вид, я сказать не берусь. Цапель то ли был поврежден неизвестной природы боеприпасом, то ли оглушен, но взлететь не пытался, а только медленно пятился по мелководью, глядя в горящие глаза Саныча. Саныч наступал на него тихо рыча и расставив руки.
– А ну стой, скотина! – заорал Саныч и ринулся на цапеля, разводя волну как глиссер
– А вот хуй тебе! – подумал Цапель и рванул по камышам шо твой страус по саванне
Честно говоря, в этом забеге я искренне болел за цапеля. Мне было его жалко. И, возможно, ему удалось бы спастись, но… Болото было слишком маленькое и мелкое, а Саныч был одержим безумием берсерка, которому недодали мухоморов. Они сошлись в камышах в последнем бою. Цапель дорого продавал свою жизнь, долбая Саныча острым клювом словно боевой дятел, но весовая категория была не в его пользу…
Саныч выбрался на берег весь в вонючей тине как болотный кикимор, и волоча за длинную шею труп невинно убиенного цапеля. Тушка выглядела, надо сказать, крайне непрезентабельно.
– И что мне с этим делать? – спросил Саныч слегка растерянно, демонстрируя этот мокрый и жалкий комок перьев
– Это твой первый охотничий трофей. Ты должен его съесть! – твердо ответил я.
– Но это же…
– Похуй. Такова охотничья традиция, – решительно соврал я, – если не съешь свою первую добычу, то удачи в охоте никогда не будет.
Грустный Саныч побрел разводить костер и ощипывать птицу.
Лишенный перьев цапель оказался размером с дистрофичного цыпленка, жестким, как автомобильная покрышка и ароматным, как лежалая селедка. Саныч варил его часа три, надеясь отбить рыбный запах, но упорный цапель не сдавался даже в котелке, становясь по мере варки все жестче и вонючей. Периодически Саныч жалобным голосом заводил беседу об обычаях древних охотников, которым достаточно было съесть только сердце или печень врага, а вовсе не жрать его целиком… Но я был неумолим.
В конце концов, цапель был съеден, хотя Саныч зажимал нос, отплевывался, а потом долго икал, распространяя вокруг запах рыбоконсервного завода. Впрочем, охотничьей удачи это Санычу все-таки не принесло, но это уже другая история, которую еще предстоит написать…
Призрак монаха
В этой истории Саныч, как ни странно, выступает не главным персонажем. На этот раз эпицентром вселенского идиотизма оказался как раз я, но при Санычевом непосредственном и живейшем участии. Тем не менее, считаю своим долгом включить эту историю в серию «Сказок про Саныча», дабы избежать излишней мемуарности, а также скромности ради.
Итак, в те поры нашим главным хобби было исследование всевозможных аномальных явлений. То есть, были мы «аномальщиками», что звучало если не гордо, то, по крайней мере, и не скучно. Что такое аномальщик? Ну, как бы вам объяснить… Видели сериал «Секретные материалы»? Так вот, возьмите агента Малдера, отнимите у него пистолет, автомобиль «Форд», работу в ФБР, государственное финансирование, мобильный телефон, счет в банке и агента Скалли – получится аномальщик.
Аномальщик – это человек, который поступает наоборот. То есть, конечно, не всегда наоборот, ложку-то он все-таки в рот несет, а не в жопу засовывает, но вот важнейшей мотивации человеческой – инстинкта самосохранения, – он лишен начисто. Как поступит нормальный человек, узнав, что где-то там, за полями и лесами находится «дурное место»? Во-первых, конечно, порадуется, что оно именно «где-то там», а он-то как раз здесь, во-вторых, если и окажется волею случая недалеко от такого места, то непременно обойдет его десятою дорогой. Аномальщик же немедленно кинется туда, чтобы узнать, что именно в нем дурного. При этом его не остановят ни жара, ни холод, ни болота, ни зыбучие пески, ни даже самое страшное и непреодолимое – нехватка денег. Интересный факт – нормальный человек в «дурные места» и прочие аномальные зоны не верит, но тем не менее обходит их стороной – на всякий случай, а для «аномальщика» все эти ужасы несомненны, как восход солнца – и все же он туда лезет. Ежели бы какой-нибудь Мировой Закулисе (тм) нужно было наловить для Бесчеловечных Экспериментов (тм) необходимое количество аномальщиков – то нет, ей-богу, задачи проще. Достаточно взять произвольный участок земли побольше, обнести его ржавой колючей проволокой на покосившихся столбах и навешать как можно больше поскрипывающих на ветру облезлых жестяных табличек с надписями: «Не влезай, убьет!», «Опасно, не входить!», «Запретная зона», «Биологическая опасность!» и тому подобными. В первую же лунную ночь из под каждого куста будут доверчиво блестеть любопытные глазки Отважных Аномальщиков.
И вот однажды затеяли мы Большую Экспедицию. Большую – потому что помимо нас с Санычем в фарватере следовало еще какое-то количество народу, зачарованные нашими рассказами, как дудочкой Гаммельнского крысолова. Надо сказать, что в те смутные времена проблем со всякой чертовщиной не было. Летающие тарелки и прочие части сервиза регулярно садились чуть ли не в центре города, беззастенчиво демонстрируя себя толпам обывателей, а аномальные зоны встречались даже чаще, чем обычные. Потом это все как-то рассосалось, но в начале 90-х был самый пик – барабашки барабанили в каждой второй квартире, Кашпировский в телевизоре вращал глазами, вызывая у населения приступы целительного поноса, Чумак помавал руками, заряжая батарейки в фонариках и обрезы у прогрессивного украинского кулачества, а тарелки играли «в блинчики» на поверхности Воронежского водохранилища. Как-то раз в говноящике появился даже великий медиум Ури Геллер и так, сцуко, хорошо починил своим колдунством старый бабушкин будильник, что остановить его не могли два месяца – аццкий дивайс на семи камнях громко тикал безо всякого завода и свирепо звонил в самые неожиданные моменты. Пришлось застрелить мерзавца картечью в упор, больше ничего не помогало… Веселые были времена. Все во все верили. Мы тоже.