Полечись. Когда я вернусь и ты выздоровеешь, мы будем жить вместе. Поняла?
Она не спорила. Женщины восхитительны, когда они вот так полны готовности идти нам навстречу. Я помог ей застегнуть ее красный лифчик и подтянул молнию. Отер ей лицо своим платком. Поцеловал ее в правый глаз. Прижался губами к ее губам. Она молчала. Проводила меня к стоянке бечаков. Я дал ей две тысячи рупий.
— Добавь, — сказала она.
У меня были деньги. Но я не дал.
Ночной ветер бился мне в грудь, едва прикрытую рубашкой и влажную от пота. Я ощущал физическую бодрость, хотя на сердце все еще скребли кошки. Погладив Нурму по голове, уселся в коляску и поехал. У меня было предчувствие, что наша следующая встреча произойдет очень нескоро. Вдруг я ощутил в себе силы примириться с ответственностью, неволей и повседневным житейским хламом: быть может, сейчас это самое лучшее. Раз уж сознаешь себя ничтожеством, почему бы и не сделаться таковым? Кто знает, не такие ли граждане сейчас нужны Индонезии. Кстати, для этого тоже требуется доблесть.
Я расстался с Нурмой, рисуя в воображении, как я, запечатлев в памяти все пережитое, буду рассказывать о нем своим друзьям.
Остановившись у рекламного щита кинотеатра, я помочился. Вдруг откуда-то опять вынырнул мой приятель.
— Я тебя ищу! — крикнул он так же радостно, как и при первом своем появлении.
— Я думал, ты уже дома, — удивленно отозвался я.
Он подхватил меня под руку.
— Как я могу идти домой с такими ароматами, — сказал он, встряхиваясь и распространяя вокруг себя запах духов. — Что, если нам покофейничать где-нибудь здесь до утра? А потом пойдем к тебе, и я там смою с себя всю эту скверну. И ты должен засвидетельствовать перед моей женой, что...
Я был не против. Мне вспомнились его недавние слова в редакции: «Сейчас вообще творится какой-то кошмар».
Он усадил меня на скамейку рядом с маленькой кофейной палаткой, которая мне показалась грязной. Но он так упивался этой обстановкой, что скоро и я тоже освоился. Судя по серьезному выражению его лица, он намеревался заговорить о чем-то важном. Слушать таких, как он, никогда не надоедает. Кроме того, что он говорил интересно, слушателей всегда подкупала легкая насмешка над самим собой, сквозившая в его рассказах. Собеседник, задавленный жизнью, находил в них для себя некоторое утешение.
Я слушал его, подперев руками заметно отяжелевшую голову. Он снова принялся расписывать свои страхи. Что случится, если его поклонники, окружившие его ореолом праведника, узнают, каков он на самом деле?
— А может ли быть так, что им уже и сейчас все известно? Может, они просто прикидываются, что ничего не знают, лишь бы не нарушать равновесия. А может быть, им не останется ничего другого, как закрыть на это глаза?
— Ага.
— Да ведь если это так, значит, я для них просто заводной клоун. Нет, ты только представь себе: триста человек, пришедших ко мне на лекцию, знают, кто я такой, но не подают вида, потому что им и дальше хочется меня слушать. Они знают, что я не знаю, что они все знают, — да ведь это же для них бесплатное развлечение, какого ни за какие деньги не купишь!
Мы оба захохотали.
— Нет, серьезно! Это же трагедия, трагедия каждого индонезийца. Я уверен, что каждый из нас — ты, например, — в своих делах такой же актер, как и я. А в других ситуациях — наша очередь быть зрителем на бесплатном спектакле. Так или нет? Впрочем, это лишь мое предположение. Нам иногда кажется, что кругом сплошные мудрецы, а на самом деле мы сидим в хлеву, в обществе буйволов. Разве не так? Если все поголовно лгут самим себе и окружающим, то, значит, мы все одинаковы. В конце концов, если разобраться, кто все эти наши кумиры и гении, то окажется, что они не выше нас с тобой. В тех сферах, где они не компетентны, они самые обыкновенные люди.
И значит, мы напрасно тратим свое время на восхищение, страх, почитание и тому подобные чувства по отношению ко всему, в чем мы слабо разбираемся. Мы слишком часто недооцениваем себя. А ведь мы несведущи в политике, в торговом балансе, в спорте и прочая и прочая только потому, что не желаем в это вникать. На самом деле не существует ничего непосильного. Надо только захотеть. А мы не хотим. Не желаем. Вот ты, старый холостяк, почему
не женишься — не можешь или не хочешь? Если бы ты, допустим, захотел жениться — ну, скажем, чтобы не отставать от других, — тебе бы ничего не стоило в любую минуту найти ту, что не прочь за тебя выйти. А ты и пальцем не пошевелишь, потому что нет у тебя желания. Вот то-то и оно!
Я кивнул.