Мне не удалось ни на секунду сомкнуть глаз. Тревога не покидала меня, и я, задавленный ею, непрерывно вслушивался в свое нутро. Вообразил, как мой гроб тащат по направлению к... Я затряс головой и стал бить кулаком по матрацу. Гнусные видения не отставали. Привиделся собственный обнаженный труп. Кругом стоят родственники... Я опять заколотил по матрацу. Чтобы не валяться, как освежеванная туша, вскочил на ноги. Кипяток был готов. Я выпил крепкого чаю и, давясь, заглотал кашу. Синта и тетушка смотрели издали, так как я не разрешил подойти близко.
— Вроде похоже на корь, — заметила тетушка.
— Да, как было у соседской девочки Тоток, — сказала Синта.
Я оглядывал себя. Точна картина в манере пуантилистов. Это не могла быть корь, я уже переболел ею в детстве, Гадать бессмысленно. Надо отдать себя в руки врачей.
— Новостей нет? — спросил я Синту. — Писем, телеграмм?
— Нет. Мы поедем на Бали, пап?
— Вот я схожу вечером к доктору, тогда посмотрим. Если мне придется лечь в больницу, значит, не поедем. Будем надеяться, что этого не случится.
Про себя я крыл доктора Гунавана за то, что он так плохо меня лечил. Несмотря на это, решил все-таки принять выписанную им белую таблетку. После еды почувствовал себя несколько бодрее. Но голова продолжала болеть. Я позвал Синту и тетушку. Они стали у двери кухни, а я сидел за своей тарелкой с кашей.
— Слушайте, что я скажу, — распорядился я. — Если врач отправит меня в больницу, ты, Синта, иди к Зену.
Скажи ему, что мне нужна помощь. Вы, тетушка, ночуйте здесь. Напишите на Бали, что я задерживаюсь и смогу выехать, как только разделаюсь со своими делами. Вот так. Если что-то произойдет, сразу сообщите Зену. Завтра понедельник, можете позвонить из конторы келурахана.
Номер телефона найдете — он записан на календаре. Поняли? Ну, а сейчас я буду спать, не беспокойте меня.
Если придет кто-нибудь из знакомых, ты, Синта, скажешь, что папа тяжело болен. Поняла?
Я не дал им ни секунды на расспросы и нырнул обратно под одеяло. На сей раз получилось удачнее. Я заснул.
Сон был беспокойный. Казалось, что я продрых целую вечность. Когда проснулся, было всего одиннадцать утра. Синта и тетушка тихо переговаривались в кухне. Мне вдруг стало жутко одному в комнате. Захотелось услышать свой собственный голос. Я начал молоть вслух какую-то чушь. Это занятие несколько заполнило пустоту. Потом я попытался прослезиться. Вспомнил покойного отца. Стал опять переживать мои с ним конфликты. Как я разозлился да него, когда он сделал из меня искупительную жертву, чтобы сохранить свои земли, которые по аграрной реформе должны были быть изъяты. Он женил меня и при этом взял с меня обещание молчать в тряпочку, чтобы не ставить его в неловкое положение. Брак был фиктивный, и мне на него было наплевать. Отца я возненавидел за его абсолютное пренебрежение к моим чувствам. Позднее я стал жалеть о том, что, решив казнить отца своим равнодушием, я не изменил своего отношения к нему до самой его смерти. Ни разу я не открыл ему своего сердца, а он никогда не показывал, что сердится на мою дурацкую позу. Вот этот-то трагический удел старика отца я и припомнил, чтобы выжать из себя слезы. Слезы в одиночестве часто помогают снять с души тяжесть, возникшую по совсем другому поводу. Но несмотря на все мои усилия, слезы не полились ручьями из глаз. Я не смог расплакаться. Это было и впрямь нелегко — тревога приставила мне свой нож прямо к горлу. Голова закружилась еще сильней. А старые часы в соседней комнате черепашьим шагом отсчитывали время. Тоска захлестывала меня с головой, прерывая дыхание. Я позвал Синту и тетушку и попросил их поговорить со мной, чтобы прогнать одиночество. Но они точно языки проглотили.
— Говорите же, не молчите! — приказал я.
Они попытались поддерживать разговор. Это оказалось очень трудно. — Вы болели корью, тетя? — спросила Синта.
— Да, в детстве болела, все маленькие болеют корью.
Ты вот только не болела.
— У наших соседей девочка Тоток тоже болела, правда?
— Да.
— А раз папа заболел, то нам нельзя ехать, тетя?
— Да.
— А у вас дома кто-нибудь болеет?
— Болеет.
— Кто?
— Моя родственница. Со вчерашнего дня рвота и понос. Но ей так и надо, лентяйке. Пусть хоть помрет, мне не жалко будет. Я ее не люблю.
— А почему, тетя?
— Ну так, семейные дела.
Тётушка начала говорить о своих домашних неурядицах. Мне надоело это слушать.