Я только смотрю на нее, не пытаясь опровергнуть ее слова. И она тут же начинает извиняться, а потом плачет, размазывая рукой макияж на лице вместе со слезами. Она проливает вино на пол, затем жалуется, что ей самой теперь придется протирать пол. А я уже не удивляюсь ее приступам то агрессии, то жалости к себе. Я привык видеть ее такой, но забыл, когда она вела себя как мать.
Да, мне неприятно видеть ее такой и я оставляю ее одну. К тому же, мы с друзьями договорились встретиться за старыми заброшенными складами в порту, которые уже давно были огорожены колючей проволокой с пущенной по ней электричеством.
Мы собираемся в этот день проучить одного телепата, который работает уборщиком в нашем колледже, чтобы он не лез больше в наши мозги, ведь у каждого из нас были свои, зачастую постыдные тайны, которые мы пытались похоронить глубоко в себе и не желали делиться ими с ним и со всем миром.
Дом парня пуст, наверное, решаем мы, он знал что мы придем. Влез в голову одного из нас и прочел это. Мы принимаем какую-то дрянь, что принес нам Питер, а потом бросаем зажигательную смесь в коробку-дом, где живет этот телепат...
Только утром мы узнали, что пожар перекинулся дальше, на другие дома таких же уродцев. Несколько человек попали в реанимацию, двое не выжили — мать и десятилетний ребенок.
Но тогда я еще этого не знал, тогда я вернулся навеселе домой в три часа ночи. Мы собирались найти телепата завтра и расправиться с ним. Чарльз обещал стащить незаметно пистолет отца со специальными пулями, что блокировали способности телепатов. А без своих способностей, он ничего не мог бы нам сделать. Питер, смеясь и проглатывая слова, твердил о том, что нам надо отрезать ему язык, и тогда он будет молчать обо всем, что успел подглядеть в наших мыслях...
Свет горит в гостиной, когда я, пропахнув запахом горючей смеси, дыма и той дряни, что постепенно выветривается из головы, возвращаюсь домой.
Мать сидела все там же, где я ее оставил, на диване, сжимая в руках свой вечный спутник — бокал с дорогим вином.
Я хочу подняться по лестнице в свою комнату, но ее слова достигают меня и я останавливаюсь:
- Я убила его.
Я не сразу замечаю кровь на одежде матери. И ее кривую улыбку.
А она смотрела на меня и улыбалась. Я проследил за ее взглядом и увидел кровавую дорожку, которая тянулась в коридор.
Она зарезала его ножом, нанесла двадцати три ножевых ранения. Набросилась сзади и нанесла первый удар в шею, перерезав яремную вену. Он оттолкнул ее, зажимая вену на шее руками и пытаясь достать телефон. Второй удар она нанесла ему в руку, а затем сбила его с ног. Он был уже мертв, когда она продолжала наносить удар за ударом, поскальзываясь на крови...
Мне было тогда шестнадцать лет. И несмотря ни на что, я не хотел потерять еще и мать. Ее истеричный смех я оборвал пощечиной.
Я заставил ее переодеться, смыть кровь отца, а затем связал ее и засунул ей в рот кляп. Я покинул дом и позвонил через некоторое время в охранное бюро в нашем квартале. Я сообщил о том, что не могу дозвониться до матери и попросил проверить — все ли в порядке.
О маньяке орудующем на Фишер-Айленде говорили уже не один месяц. Он всегда нападал на семейные пары и истязал своих жертв. На память он отрезал указательные пальцы правой руки своих жертв. И чтобы никто не заподозрил правду, мне пришлось отрезать палец не только у трупа отца…
Полицейские, когда я приехал домой, сказали мне, что после моего звонка они спугнули убийцу. Ведь он никогда не оставлял своих жертв живыми. И что благодаря мне, моя мать не пополнила список тех, чьи жизни он отнял.
После этого дня мать больше не притрагивалась к алкоголю и мы с ней ни разу не поднимало тему того, что произошло той ночью.
И только когда мы хоронили отца, она прошептала над его гробом:
- Это тебе за Монику.
Телепат отводит взгляд первым и его глаза меняют цвет, теперь они обычные – карие.