В училище он поступил без проблем, не зря ведь получил красную корочку. Но вот с жильём и довольствием вышел полный, как тогда стали говорить — облом. Училище ещё не рассчиталось с поставщиком тепла за прошлый год, поэтому держать на балансе казарму, ректорат отказался. Стипендия была таким мизером, рассчитанным на «крепкий» рубль, теперь по нынешним рыночным, мать их отношениям к баксу, не стоила и пирожка в столовке.
Более хваткие из преподавателей стали кооператорами, забросили подготовку молодых лётчиков, желающих защищать небо Родины. И курсанты естественно тоже не могли существовать на один пирожок в месяц. Отучившихся более двух курсов кадетов, перевели в другие училища страны, а остальным предложили самим добираться к сохранившимся школам. Кто поехал назад в пенаты, под родительское крыло, кто, как Дима, не смог смотреть на жалкие от безысходности лица матери и отца, подался в охранники видеосалонов, заполонивших любое мало-мальски отапливаемое и вмещающее в себя пару десятков, украденных из того же лётного училища кресел и стульев.
Здоровьишком Диму Бог не обделил. В перерывах, обычно с утра, парень «кидал железо», набирая силы, стал главным секьюрити по сети салонов. Затем хозяин расширил «владения», захватил пару-тройку магазинов, тем самым нагрузив охрану дополнительной обузой. Парни калечились, гибли в схватках между конкурирующими бандами, их сменяли другие мальцы, только закончившие седьмой класс. Им на смену пришли совсем сосунки. Калечились и гибли вовсе не за Родину, как их отцы и деды, патриотически вставшие перед врагом, а из-за желания испробовать импортное бухло, одеть тело в сшитое в подпольных цехах Европы «фирменные» джинсы, пожевать «жвачку» наконец. «Хозяевам» было откровенно по херу кто будет отстаивать их правоту престиж при разборках, главное, чтобы мог держать биту или нунчаки, так громко вошедшие из западных боевиков в народные кулачные бои, когда, подчиняясь писанным законам чести, ватага на ватагу, голыми руками рвала конкурентов.
В одной такой разборке Дима получил несколько ударов битой по костям, которые, опять же слава Богу не поломались, сдержали удар по умному калгану. Трохея вместе с пищеводом одного из соперников хрустнули в пальцах обезумевшего от боли Димки, тело погибшего не за правду послужило щитом, сдерживающим удары велосипедными цепями. Под этим телом он и лежал до приезда милиции.
Благо рассечения на голове Дмитрия были ужасающими, его не причислили к убийце «щита». После этой разборки, ещё не подлечившийся окончательно Димка, плюнул на «хозяев», пошёл в личные охранники к одному банкиру.
Не трус, но ставший осторожным, вернее понимающим, что может превратиться в «щит» банкира, Три Дэ, как его стал называть шеф, продержался два года на посту главного охранника. Так бы и охранял жирнеющее тело, если бы не супруга оного.
Сучке вздумалось отомстить мужу за измену, ладно бы с королевой или на худой конец с княгиней, но поменять тело жены с корнями первого секретаря горкома партии на рыжеволосую блядь, было пределом понимания Анжелы. Хитроумным вывертом взяла Димочку в путешествие к родителям в пригород, где папа, пока был на высокой должности, успел отгрохать особнячок. Там хорошо накормила-напоила охранника и легла в постель к заполненному тестостероном, пышущим желанием мужчине.
Будучи полнейшей идиоткой, в пылу перебранок с супругом, Анжела поведала о ночке с Димой. И уж чтобы окончательно добить мужа сказала: «И больше не суй свой хуишко в мою кисоньку. Она теперь принадлежит хуищу Димочки!»
— Дима, — когда шеф называл его вежливо, по имени, это грозило чем-то скверным, на подобии приговора к смертной казни, — Дим, только мы трое знаем об вашей с Анжелой интрижке. Так вот, Дима, завтра повезёшь её опять к родителям. Завезёшь в лес и закопаешь… навсегда. Ты понял, Димочка? Пусть думают, что это киднеппинг. Надоела она мне уже.
Тридцатишестилетний мужчина сидел за отдельным столиком, отхлёбывая из снифтера маленькими глоточками напиток тёмно-коричневого цвета, оставляя за девушками право самим решать разделить с ним одиночество или сидя у стойки ментально мастурбировать на себя, продолжал размышлять о чудесном перемещении Сергея и невозможном прощении Романычем.
Первая капля, то бишь девушка, символизируя лёгкий дождик, направилась было к его столику, но будучи оценённой мужчиной, наткнулась на его гневный взгляд. Толи десятая «капля» действительно понравилась Дмитрию, толи так коньяк подействовал — Юля, так представилась девушка, присела на соседний стул.