Игроки первых сезонов - ИТРы в джинсах и клетчатых рубашках - носили бороды и много шутили, видно было, что песни под гитару у костра - не чуждое им развлечение. Говорят, на первых передачах разрешалось курить. Эти люди не дыша смотрели, как в метре от них танцует Людмила Гурченко, вся в чем-то воздушном и полупрозрачном, под Новый год переодевались гусарами и факирами, на радостях могли спеть хором. Символ ЧГК тех времен - Александр Бялко, физик-ядерщик, внешне напоминающий финского лесоруба, настоящий герой Стругацких - немногословный, остроумный, с затаенной грустью в добрых глазах: в 82-м году он четыре раза за одну игру дал досрочный ответ, а в предновогоднем эфире при счете 5:5 на глазах у всей страны разжег огонь при помощи палочки, веревки и дощечки - чем спас все команды от вылета из клуба. Счастливое, блаженное время неведения - когда у игроков, у миллионов наблюдателей процесса было достаточно времени, чтобы просто думать, ну или, в крайнем случае, выслушивать рассуждения академика Петрянова-Соколова о том, можно ли научить человека думать. Владимир Ворошилов, чью фамилию наконец разрешили упоминать в титрах, выпустил книгу «Феномен игры» - не мемуары, не сборник анекдотов, а теоретическое осмысление телеигры: принципы постановки вопросов, механизм коллективного взаимодействия и т. д.
Новая эра, как и на остальном отечественном телевидении, началась с телемостов. Знатоки зачем-то отправились играть в Болгарию, потом в московскую студию начали наезжать бесконечные французы, шведы, поляки. Исчезла Тамара Вишнякова и книги с экслибрисами. В качестве призов начали разыгрывать акции Международной ассоциации клубов «Что? Где? Когда?». Однажды прямо в студии в качестве героев музыкальной паузы объявилась великая французская группа Les Rita Mitsouko. 8 декабря 1991 года, за несколько дней до официального объявления о распаде Союза, на игровом столе впервые возникли деньги.
В этой игре, при всем ее домашнем уюте, всегда было нечто мистическое - наверное, сам процесс отгадывания загадок, это хаотичное метание коллективного разума, будит какие-то древние архетипы; здесь постоянно проявляется что-то необъяснимое, сверхрациональное, высвечиваются тонкие нити, скрепляющие все со всем, невидимые узоры на ткани жизни. Однажды на вопросе о стихах Микеланджело: «А с кисти на лицо течет бурда, рядя меня в парчу, подобно гробу» - я испытал сильнейшее в жизни, почти психоделическое переживание собственной смертности; и, конечно же, через несколько лет за игровым столом возник одесский кулинар-затейник по фамилии Бурда, разговаривающий, как будто пленку с записью голоса прокручивают задом наперед. Один из самых красивых вопросов последних лет был пересказом набоковских «Сестер Вэйн» - как умершие девушки передают рассказчику тайные послания, зашифрованные в тающих сосульках, в тени от парковочного счетчика, в начальных буквах слов последнего абзаца, складывающихся в акростих - и, разумеется, этот вопрос был отгадан. Говорят, когда Ворошилову копали могилу, на дерево по соседству уселась сова и следила за могильщиками, пока те не закончили скорбную работу; сейчас на могиле ведущего стоит гранитный черный ящик. Так вот: по прошествии лет видится, что казавшийся в то время позорным ребрендинг ЧГК (игра на деньги, термин «интеллектуальное казино», красные пиджаки в подарок отличившимся знатокам) был свидетельством абсолютной, почти пелевинской ясности взгляда: да, мир изменился, шестеренки мироздания приводятся в движение другими механизмами, в новом мире невозможно пытаться постичь суть вещей, игнорируя мистику денег. Символом новой эпохи стал Александр Друзь - совершенно набоковский персонаж, молчаливый, ироничный, немного нескладный; его метод - не мгновенное интуитивное постижение, не перелопачивание собственной эрудиции, а трезвый, почти коммерческий расчет. Друзь продержался в клубе дольше всех - 27 лет, получил все мыслимые регалии, вырастил двух дочек-знатоков, в этом году нес по Питеру Олимпийский огонь.