Оставшись одна, девушка вздохнула, медленно вернулась в дом и снова села за прялку. Услышав жужжание колеса, в комнату вошла служанка Бритта.
– Вы не будете спускать на воду лодку, фрекен? – поинтересовалась она тоном, в котором слышались одновременно почтение и теплота.
– Уже поздно, Бритта, и я устала.
В глубоких синих глазах Тельмы, взгляд которых перебегал с прялки на широко открытое окно и обратно, временами ненадолго останавливаясь на темных кронах торжественно выстроившихся неподалеку от дома сосен, можно было заметить мечтательное выражение.
Глава 7
Есть шип в центре сердца моего;
Нет цирюльника, кто бы вытащил его, —
Только любовь своей ручкой.
Эррингтон и Лоример довольно долго гребли по водам фьорда в молчании. Гулдмар стоял на краю своего небольшого причала до тех пор, пока их лодка не скрылась из глаз. Поэтому до того момента, пока суденышко не оказалось за сильно выдающимся вперед выступом скалы, который закрыл от них и бонда, и сам причал, молодые люди видели живописную фигуру старика с серебристыми седыми волосами, которая четко рисовалась на фоне неба. Небосклон теперь уже был окрашен в нежно-розовые тона, словно внутренняя часть хрупкой, изящной ракушки. После того как фермер перестал быть виден друзьям, они еще какое-то время работали веслами, не произнося ни слова, слушая, как лопасти, вызывая рябь на поверхности моря, с плеском ритмично уходят в оливково-зеленую воду. Воздух был странно неподвижным. На мелких волнах, возникавщих от движения весел, играли блики. В западной части горизонта то и дело возникали розовые всполохи, а над склонами гор клубился розоватый туман. Он медленно сползал вниз, в долины и ущелья, время от времени принимая очертания фантастических фигур, словно это потусторонние духи спешили по своим тайным и скорбным делам. Наконец Эррингтон спросил почти с досадой:
– Вы что, утратили дар речи, Джордж? Вам совсем нечего сказать мне, вашему другу?
– Именно такой вопрос я как раз хотел задать вам, – беззаботным тоном ответил Лоример. – И еще я хотел отметить, что в доме Гулдмара мы не видели вашего сумасшедшего приятеля.
– Нет, не видели. И все же я не могу отделаться от ощущения, что он как-то связан с ними, – задумчиво произнес Эррингтон. – Говорю вам, он выругался в мой адрес, произнеся какое-то слово, которое для древних норвежцев обозначало ад – или что-то вроде этого. Осмелюсь предположить, что и он тоже поклоняется Одину. Но оставим его. Что вы скажете о ней?
Лоример, сидя на банке, с ленцой повернулся, чтобы взглянуть приятелю в лицо.
– Знаете, старина, если вы хотите услышать честный ответ, то я скажу, что она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел – и даже, если хотите, о которой когда-либо слышал. А я в этом вопросе беспристрастный критик – абсолютно беспристрастный.
С этими словами Джордж погрузил лопасть своего весла в воду, а затем снова поднял его над бортом, наблюдая за тем, как тяжелые капли падают в воду, словно бриллианты, сверкая в лучах солнца, все еще остающегося на небе, несмотря на поздний час. Затем он снова бросил любопытный взгляд на Филипа. Тот сидел молча с мрачноватым и сосредоточенным лицом. По нему сразу было видно, что Филип Эррингтон честен, благороден и порядочен, но его грызет какая-то глубоко спрятанная мысль. Он выглядел как человек, которого кто-то удостоил высокого доверия и который чувствует по этой причине не только гордость, но и нежность. Лоример, говоря его собственными словами, встряхнулся и с шутливым видом дотронулся до руки друга.
– Вы наконец встретили дочь короля Норвегии, Фил, – сказал он с легким оттенком печали в голосе, – и вам придется привезти ее домой, как поется в старой песне. Полагаю, вы нашли наконец женщину, которую можно назвать достойной вас. А вашему другу, то есть мне, после этой истории придется играть в вашей жизни вторую скрипку – а, старый приятель?
Эррингтон густо покраснел, но при этом крепко ухватил руку Лоримера и сжал ее с невероятным жаром.