И вот мне представился такой случай: не читать, не мечтать, а самому испытать такой шторм.
КРУТОЕ ЯЙЦО О ЛОБ
Это было осенью, когда начинались занятия и я должен был пойти в пятый класс. До того года взять меня в море отцу было проще простого - он сам плавал на дубке. Но тогда я ещё, как говорил отец, ростом не вышел. Меня могло смыть с корабля волной. Мал я был, одним словом. К пятому классу я подрос, но отец состарился, как известно, повредил руку и сошёл на берег. Но мне всё ж таки повезло. Это был год, когда кончилась гражданская война, а с нею хлебные карточки, коптилки вместо электричества и колотушки, заменявшие ботинки! Вовсю дымила Обувка, засветились на улицах витрины магазинов, а в нашей школе открылись вечерние курсы английского языка. И надо сказать, что иностранные языки были мечтой моего отца, как, вероятно, каждого моряка.
Узнав о курсах, он меня спросил:
- А малышню туда берут?
- Кто это малышня?
- Ну вроде тебя - пятиклассников.
- Там в объявлении о возрасте ничего не указано, - сказал я. - Там только написано: "Конкурс". Мне ребята говорили: "Меньше чем с полными пятёрками и пробовать нечего"... - Я помолчал и вдруг выпалил: - А хочешь, я поступлю?
- Этого ещё не хватало! - всплеснула руками мама. - И так в пятом классе шутки плохи. Программа...
- Что ж, - сказал отец, - раз хочет - пусть идёт. А программа не у него одного. Все учатся.
- Провалится! - буркнула из-за стола Муська.
- А вот и не провалюсь! - сказал я. - До экзамена у меня будет два месяца. Подготовлюсь. А ты ещё не учительница - можешь меня не учить.
Про себя я при этом подумал: "Вот на этом я и проверю, как удалось мне закалить волю".
- Это-то так. - Отец ударил себя пальцем о лоб. - Как бы только шишку на лбу не набить. Знаешь, если крутое яйцо сильно ударить о лоб, оно разобьётся, и ты не почувствуешь боли. А если дрогнет рука и ослабить удар - скорлупа останется целой, а на лбу выскочит шишка.
- Вот видишь, - добавила мама, - только намучаешься, а на курсы не попадёшь.
- Попаду! - сказал я и посмотрел на отца. Я ведь умел читать в его глазах так же, как он в моих.
Он улыбнулся. А потом сказал:
- Чечевицу рассыплешь - подобрать можно, слово скажешь - назад не вернёшь.
Мне было всё ясно: выдержу на курсы - значит, добьюсь своего, смогу считаться мужчиной.
Отец не раз говорил: "Станет Тельняшка мужчиной - в море возьму. Мужчиной может стать и мальчик. Была бы воля и усердие. Усердие - мать удачи".
Что долго рассказывать. 30 августа я держал вступительные экзамены на курсы английского языка, получил нужные отметки по устному и по письменному, а 31-го моя фамилия была уже в списке принятых.
РЫБАЛКА
В этом году 1 сентября выдалось воскресенье. И потому получилось так, что вместо школы в этот день я был на шаланде, как в наших краях называется обыкновенный рыбачий баркас. Ещё с вечера я улёгся на самой мягкой из подстилок, какие только могут быть в море. Сухие водоросли лёгкие как пух. А какие пахучие! В них запах смолы, которым пропитано днище шаланды.
Ею же, этой смолой, покрывали острый киль красивых военных фрегатов, о которых я читал в книжке "Морские рассказы". Моя подстилка пахла густой зелёной волной, в которой плавали моллюски и медузы, как крупа и клёцки плавают в супе.
В головах были сухие сети. Одеялом служил парус. И, конечно же, мне снилось синее море с густыми белыми барашками волн, паруса, надутые ветром, и тупоносые пушки пиратского корабля.
Со мной рядом похрапывал Виктор. Когда мы укладывались спать, я его спросил:
- Как ты думаешь: на шаланде с сетями это считается пойти в море?
- А куда же? Не в поле же, а в море.
- Да, конечно. Но я думал, что в море - это далеко, и чтобы был шторм, и чтобы это был обязательно пароход, а не шаланда.
- В море - всегда в море, хоть на океанском пароходе, хоть просто вплавь. Ты ерунду не пори, а то смехота получается.
Я на Виктора не обиделся.
Спрашивал я про море потому, что не хотел, чтобы эта рыбалка на шаланде была засчитана мне как обещанный выход в море. Но Виктор меня не понял. Он, как Муська, говорил всегда только то, что думал. Виктор не понимал, когда ему говорили одно, а думали о другом. А я в тот раз схитрил: прямо не говорил о том, о чём думал.
- Спи! - коротко приказал Виктор.
Справа и слева от нас храпели вовсю. С борта шаланды видно было, как на чёрном горизонте выползает большой круг малиновой луны.
Тишина. Только галька шуршит чуть-чуть, будто море дышит. И Виктор уже так же тихо и размеренно посапывает. Темно. Мне виден кончик Витиного носа, который от лунного света чуть поблёскивает.
Я смотрю на спящего Виктора, и мне хочется - очень хочется - сделать для него что-нибудь хорошее. Ну, если бы он тонул, я, не задумываясь, бросился бы его спасать и спас бы. Вот здорово было бы. Или вынес бы его из горящего дома.
"Отдам ему завтра свой перочинный ножик, - думаю я. И тут же говорю сам себе: - А он не возьмёт". Да, Виктор такой. Какой-то особенный. Он небольшого роста и потому всегда казался одного возраста со мной. Но так только казалось из-за того ещё, что лицо у Виктора было маленьким, каким-то незаметным из-за желтоватых, круглых, как у птицы, глаз, жёлтых бровей и ресниц, волос и веснушек. Он был одноцветным, таким незаметным. Но лишь зайдёт разговор о море, глаза его становятся живыми и колючими. И вообще когда я получше пригляделся к Виктору, то понял, что светлые его ресницы и брови, как спелые колоски, потому одноцветно-жёлтые, что выгорели они и обветрились на морском воздухе. Да что говорить: тельняшки он не носил, хотя был моряком, как говорится, с головы до ног. Витя служил на корабле, ходил в море, получал матросский паёк, который приносил своей маме. Она - не знаю, от какой болезни, - лежала в кровати, а если двигалась, то с трудом: два-три шага по комнате, и всё. Виктор сам и шкварил, и варил, и стирал, что, правда, умеет и не считает для себя зазорным любой настоящий матрос. Но ничем таким моряцким Витя не хвастал, а на вопрос, где и кем работает, обычно отвечал: "Бронеподросток". Это в те времена существовала такая броня для подростков, которые были на подсобных работах на заводах и в учреждениях. Рабочие или служащие, которым не исполнилось ещё восемнадцати лет, назывались бронеподростками. Они работали неполный день и получали, кроме зарплаты, молоко. Но многие ребята стыдились своей бронеподросткости и говорили, что работают токарем или, скажем, делопроизводителем. Вроде бы как взрослые - на полную ставку и без молока. А уж кто в море ходил - хоть один разок, - обязательно называл себя моряком, носил тельняшку - моряцкую рубашку и обязательно брюки-клёш.