- И согласились? - спросил я.
- Что ты! На "Карелии" об этом никто и не думал, хотя почти все отсеки корабля ещё заливало водой. На днище ведь разошлись швы, оттого что корабль тянули по камням. Но мы снова закрепили трос и снова тянули. Пока, наконец, "Карелия" не покачнулась и не начала медленно сползать с камней в море. Сначала чуть заметно. А потом быстрее, ещё быстрее. И вот она на чистой воде.
В это время раздался протяжный гудок:
- "Карелия"! - воскликнул отец. - Слышишь, подаёт голос. Тише.
Ту... ту... ту... ту... у... у!.. И снова: ту... ту...
Можно было подумать, что кто-то баловался, дёргая за ручку гудка. Но оказалось, что это не баловство, а звуковые сигналы.
- "Карелия" прощается с "Лавалетом", - сказал отец. - Слышишь, желает "Лавалету" счастливого пути.
Я вспомнил капитана пиратского корабля и сказал:
- Ему бы пожелать наскочить на камень.
- А зачем? - Отец вытер платком мокрый лоб. - От ругани толку мало. Если в гневе пнёшь камень, то только ноге будет больно. Пираты могут награбить золото, но счастье всё равно проплывёт мимо них. Пошли в кубрик. Слышишь? Нас зовут.
ТОНЕМ
Битва за спасение "Карелии" закончилась. Пароход этот снимали с камней в такой сильный шторм, что на "Пушкине" укачало даже кочегаров этих людей, которые всегда казались мне вылитыми из бронзы. Кочегары падали - не могли стоять вахту. А "Диспашор" - это маленькое судёнышко волны избивали как хотели.
Море, которое, казалось, взбесилось, сорвало спасательную шлюпку на "Диспашоре", обрушилось на капитанский мостик, поломало здесь поручни, порвало снасти, повалило и оглушило капитана.
С "Лавалета" радировали "Диспашору":
- Отходите. Вас сейчас выбросит на камни.
Но Гегалашвили и не думал отходить. Он приказал привязать себя к мачте, чтобы его не смыло волной, и продолжал командовать своим судёнышком.
Отец стоял у лебёдки. Когда оборвали провод, который давал моторам ток, лебёдку крутили вручную. Крутили до тех пор, пока снова не застучала машина. А железо на ручках лебёдки уже покраснело, будто покрылось ржавчиной. Но это была не ржавчина. После спасения "Карелии" мама с неделю, должно быть, бинтовала пальцы отца. На пальцах у него потрескалась кожа на мозолях, и руки кровоточили.
Да, снять "Карелию" с камней было совсем не просто. Спасти попавший в беду пароход было особенно сложно потому, что подводные камни не позволяли спасательным кораблям подойти близко к "Карелии".
Тогда в воду спустился водолаз. Он очутился как бы в каменном ущелье. Скалы выше человеческого роста и огромные острые камни были всюду. Водолаз пробирался согнувшись, а где и на четвереньках или ползком. Он изучал днище "Карелии", искал места пробоин и разрывов. Затем водолазный бот, рискуя разбиться в любое мгновение, доставил на "Карелию" Гегалашвили, моего отца и двух матросов. Этот же бот отвёз на погибающий корабль мощные насосы с "Диспашора". И вот матросы и мой отец стали заводить пластыри, а проще сказать - ставить латки на повреждённое днище "Карелии". Гегалашвили в это время руководил откачкой воды. И "Карелия", чуть покачиваясь, начала медленно приподниматься с камней.
Теперь отец и Гегалашвили вернулись на "Диспашор". Тут-то и получилась морская упряжка, о которой говорил мой отец: "Карелию" вытягивали, как репку из сказки: "Бабка за дедку, дедка за репку..." "Пушкин" - за "Карелию", "Диспашор" - за "Пушкина". И в то время, когда снимали с камней "Карелию", на самой "Карелии" снимали все вспомогательные механизмы: грузовые краны, шлюпки со шлюп-балками, на которых они подвешены, всё, что было тяжёлым, что заставляло корабль сидеть глубоко в воде. А в трюме по горло в ледяной воде моряки вгрызались в решётки приёмного шланга, выбирая мусор, грязь, щепки, чай - всё, что забило насосы.
Казалось, что всё страшное позади, что "Карелия" спасена, что остались самые пустяки - отбуксировать в порт больной корабль, избитый волнами и истерзанный рифами.
Нет, всё было не так-то просто.
К тому времени, когда "Карелию" стянули с рифов, волнение усилилось. Теперь уже не понять было, где кончалось серо-зелёное море и начиналось такое же грязное небо. Здесь, у этого каменистого острова, погода менялась по нескольку раз в день. И вот пришла новая беда. Раньше плохо было оттого, что "Карелию" держали рифы. А теперь корабль оказался на плаву, но корабль неуправляемый, со сломанным винтом и рулём, безжизненный, беспомощный, как человек, связанный по рукам и ногам и брошенный в воду. При этом случилось так, что неуправляемая "Карелия" вдруг развернулась, стала бортом к волне и стукнула всей своей тяжестью маленький "Диспашор"...
Я помню только, как в то мгновение кто-то невидимый вырвал из-под моих ног палубу, как я опрокинулся, увидел кончик мачты, небо, нос "Диспашора" и снова палубу. Я проделал полный круг, или, как говорят в цирке, сделал сальто-мортале. Но в это время сообразить всё это было невозможно. У меня было такое ощущение, будто кто-то швыряет меня, подбрасывает, играет мной, как мячиком. Помню ещё руку отца, ухватившего меня за пояс, и его голос:
- Держись!
Маленький корабль перебрасывало с волны на волну, мотало из стороны в сторону.
Было мгновение, когда, оправившись от страшного удара, "Диспашор" снова как бы устоялся, но где-то шумела вода, и стало заметно, что море медленно поднимается к бортам.
"Тонем", - промелькнуло у меня в голове.
Да, теперь решали минуты. Качка стала куда сильнее, потому что во время удара машина "Диспашора" заглохла. Нас накренило так, что я размахивал руками, старался схватить что попало - лишь бы удержаться. К такой качке приноровиться нельзя. Казалось, что наш "Диспашор" встал на дыбы. Вслед за отцом я выкарабкался на палубу и схватил за рукав Гегалашвили.
- Спокойно, - сказал капитан. - Без паники.
Вода перекатывалась уже по палубе, поднималась выше моих ботинок. Я это чувствовал потому, что ноги мои сковывал мокрый холод. Громадная водяная гора, окутанная морской пылью, росла, мчась к нам с огромной скоростью.
- Нужно искать повреждение! - прокричал охрипшим голосом Гегалашвили. Он обвёл взглядом всех, кто стоял на палубе. - Нужно спуститься за борт и проползти на руках до носа...