Человек уловил в голосе женщины теплившуюся надежду на отрицательный ответ или хотя бы неуверенность в желании уезжать тотчас. Сердце его сжалось от вдруг нахлынувшей волны безотчётной радости, как всякий раз, когда он встречал на зоне эту славную фельдшерицу. Встречи были нечастыми — если радикулит прихватит или привязавшаяся в последние годы к желудку язва даст о себе знать. Но всякий раз во время таких вынужденных встреч бывший военный моряк Сергей Петрович Рогов замечал особое отношение к себе со стороны Марии Васильевны Крайновой, которая заведовала лагерным лазаретом — «больничкой». Вначале он не придавал этому значения, но вскоре понял, что Мария неравнодушна к нему. Как человек волевой, закалённый морем и судьбой, он решил не давать почвы для развития этого опасного чувства у женщины, которая ему тоже симпатизировала, но которой он уже ничего не мог дать для счастливой жизни. «Она молодая, красивая, а что я? Разжалованный капраз, зэк, больной человек без имени и положения, отработанный шлак… Зачем я ей? — не раз начинал размышлять Рогов после очередного возвращения в барак из «больнички». — Я не вправе ответить ей взаимностью. Нет, нет и ещё раз — нет! Если даже и полюбила — переживёт. Это всё-таки легче, чем держать меня камнем на своей шее. Любовь погубит нас обоих, а я не хочу, чтобы кто-то ещё погиб по моей вине. С меня хватит! Хватить тридцати девяти душ, загубленных морской пучиной, и вот уже десять лет неотступно следующих за мной. Я сойду с ума, случить ещё одна беда…»
— Мария Васильевна…Машенька, ну, зачем же всё это? Мы с вами вчера распрощались. Спасибо за одежду. Мне больше ничего не надо… Что в этом пакете? Сухой паёк? Ну, что же, не откажусь, — Рогов старался как можно мягче, с улыбкой остановить порыв влюблённой женщины. — Большущее вам спасибо. Как только определюсь с пристанищем, сразу вам напишу. Хорошо?
— Плохо, Серёженька, плохо! — Мария впервые так назвала Рогова. Она подскочила к нему и, вскинув руки на его плечи, крепко поцеловала. — Останься, Серёженька! Я прошу тебя — останься! Я люблю тебя, сухаря… Люблю!
Рогов попытался отстранить от себя Марию, но она так крепко вцепилась в его куртку, что освободиться, не причинив женщине боли, было невозможно. Чтобы успокоить её, он свободной от чемоданчика с вещами и пакета с продуктами рукой несколько раз провёл по мягким, рассыпавшимся каштановым волосам, легонько похлопал по плечу…
— Маша, Мария Васильевна, нельзя же так. Успокойтесь, пожалуйста. Я вас тоже успел полюбить как первостатейного доктора, просто как милого, доброго человека. Вы увлеклись, Машенька. Это пройдёт. А меня ждёт семья… Сыну теперь уже пятнадцать лет… Целый парнище!
— Какая семья, Серёженька? — Мария отпрянула от Рогова и пристально посмотрела на него заплаканными глазами. — За столько-то лет ни одного письма! И сын… Он же… Ты сам знаешь… Его нет, давно нет, Серёженька. Прости меня, но это правда. Ты врёшь себе. И мне тоже… Тебе будет плохо без меня, я знаю. Я приеду… Серёженька, я найду тебя! — не оборачиваясь, Мария скрылась за дверью КПП. В руках Рогова остался её шарф, который она сдёрнула с шеи, вытирая слёзы. Он помогал ей успокоиться и не успел вернуть эту голубую полоску шёлка.
Поздно вечером того же дня Сергей Петрович Рогов попутками добрался до Екатеринбурга и взял билет на ближайший московский поезд. Устроившись на верхней боковой полке плацкартного вагона, он долго не мог уснуть, и только под утро забылся чуткой, тревожной дрёмой, так и не сумев пока до конца осознать, что он теперь не зэк № 185, а вольный человек.
Когда Рогов открыл глаза, шторки на окнах были подняты, и в вагон сочился ещё несмелый утренний свет. Колёса вагона продолжали мерно отсчитывать стыки рельсов между Екатеринбургом и Москвой. Запахло свежими огурцами и жареным мясом, откуда-то потянуло давно забытым ароматом растворимого кофе: пассажиры готовились к завтраку. Раздразнённый аппетит напомнил Сергею Петровичу, что он вторые сутки ничего не ел. Посмотрел вниз — полка под ним была свободной, значит, подняв из неё столик, можно было спокойно перекусить. Привычным пружинистым движением, как при побудке в бараке, Рогов скинул своё жилистое и хорошо отдохнувшее тело на пол вагона. Поздоровался с попутчиками в большом купе-отсеке напротив. Умылся, привёл себя в порядок, отрыл столик, посидел несколько минут, с любопытством глядя в окно и, наконец, достал пакет, который передала ему Мария. Пахнуло домашней умиротворённостью, сотворённой незримыми женскими руками.