Пакет был заполнен свёртками и свёрточками со всевозможной снедью. Две бутылки пива «Седой Урал» дополняли и без того богатый дорожный набор. На дне пакета лежала предусмотрительно завёрнутая в газету книга. С детства страстный охотник до чтения, Рогов бережно открыл её. Это была пьеса Островского «Без вины виноватые». Хорошо знакомое название всё-таки не позволило Сергею Петровичу восстановить в памяти содержание пьесы. Забыв о еде, стал бегло просматривать книгу, чтобы вспомнить хотя бы главных действующих лиц. Вдруг между страниц он обнаружил вдвое свёрнутый листок из школьной тетради в клеточку. Развернул, и в руки выпала небольшая цветная фотография, с которой на него смотрела смеющаяся Мария с мальчиком лет шести на руках. На листке крупными буквами было написано всего четыре слова: «Серёженька, вот моя правда!», а под жирной чертой — адрес Марии.
Рогов долго всматривался в фотографию, настолько долго, что лицо Марии куда-то исчезло, а вместо него ясно проступил миловидный облик белокурой молодой женщины — Настёны, как любил он называть жену, Анастасию Игоревну Рогову. И на руках у неё тоже был мальчик, с рождения не держащуюся головку которого нежно подпирала материнская рука… Стряхнув мимолётное наваждение, Сергей Петрович перевернув фотографию: «Дорогому моему моряку, капитану первого ранга С. П. Рогову на добрую память о Марии Крайновой» было выведено каллиграфическим подчерком. А ещё в раскрытой книге лежал не сразу обративший на себя внимание Рогова тщательно свёрнутый конвертом листок из всё той же школьной тетради. Сергей Петрович машинально вскрыл его… и к горлу подступил непрошенный комок, сразу пересохло во рту: на столик высыпались купюры разного достоинства — пятьсот рублей…
Пересадка в Москве на поезд до Мурманска заняла почти целый день. Рогов спустился в метро и, доехав до станции «Охотный ряд», решил побродить около Кремля. В мавзолей не хотелось — пасмурность осеннего дня и без того не располагала к приподнятости настроения. Прошёлся по Васильевскому спуску до Кремлёвской набережной, полюбовался великолепием храма Василия Блаженного, неспешно пересёк Красную площадь, остановился перед Казанским собором. Хотел войти, но не решился — со школьной скамьи вбитый в сознание стержень атеизма всё ещё был крепок, хотя с некоторых пор ещё на зоне Рогова временами охватывало с трудом одолеваемое желание войти в лагерную церквушку, лес на сруб которой готовила его бригада, упасть на колени перед иконами и долго-долго не вставать в покаянной молитве. Миновав Воскресенские ворота, вновь в нерешительности постоял перед Иверской часовней… Вечный огонь в Александровском саду всколыхнул память. Перед глазами поплыли страшные предсмертные мгновения экипажа вверенной ему подводной лодки. Рогов машинально сунул руку в карман, где обычно лежал у него комок носового платка, но вместо него извлёк голубой шарф Марии… Не стесняясь толпившихся вокруг людей, Сергей Петрович приложил его к глазам.
Мурманск встретил Рогова такой же хмурой, как и в Москве, погодой. Вдобавок было ветрено и дождливо. Но как нельзя кстати оправдала себя народная мудрость, что нет худа без добра: именно в этот день отчаливал теплоход до Островного. Это официальное гражданское название родного гарнизона Рогов категорически не воспринимал, как и большинство моряков Гремихи.
Дорожа каждой копейкой, Рогов удовольствовался местом в каюте на нижней палубе. «Пятнадцать часов — не срок, тем более, в ночь. Пересплю, какая разница где…» Поднявшись на борт теплохода, Сергей Петрович полной грудью вдохнул знакомый морской воздух, улыбнулся. Пристально, оценивающе огляделся. С удовлетворением отметил, что «Клавдия Еланская» выглядела вполне прилично, несмотря на свой преклонный возраст. Было время, теплоход исправно трудился в Баренцевом и Белом морях, ничего не стоило для него дойти до берегов Земли Франца-Иосифа, доставить туристов на Соловецкие острова, а шахтёров — на Шпицберген. С годами «Клавдия Еланская» притомилась, и когда Рогов ещё служил в Гремихе, уже тогда её оставили обслуживать только побережье Кольского полуострова. И на том спасибо старушке!