— А я о чае-то и не позаботился, Петрович. Не озадачил свою дорогушу. Думал, водочкой обойдёмся, — рассмеялся Покровский, желая разрядить напряжённую атмосферу воспоминаний. — Но это не вопрос с нынешней техникой. Пять минут подождёшь?
— Десять лет ждал, а пять минут как-нибудь переживу, — хотя и через силу, но тоже улыбнулся Сергей Петрович. — Тогда уж дослушай, прорвало меня что-то сегодня…
— Вот и хорошо, что прорвало. Столько лет всё в себе держал. Твоя-то Настасья как уехала с этим каплеем… уж, и позабыл его фамилию, я сразу понял, каково тебе будет за проволокой. Ты хотя бы мои-то письма получал?
— Получал, спасибо вам с Иваном. Живой он, нет? Последние два года от него не было ни одной весточки.
— Умер твой старпом, Петрович. Как раз два года назад и схоронили мы его. Когда у нас началась здесь заваруха с сокращениями да выводом плавсостава, Иван сильно переживал. А сердчишко-то после вашей аварии у него серьёзно пошаливало. Вот и не выдержало. Земля ему пухом. О!.. Закипел наш самовар. Сейчас заварю. Покрепче, говоришь?
— Покрепче, Саша, покрепче. У нас на зоне одна отрада была — чай крутой да горячий. За день наломасаешься в тайге, так чаёк в придачу к заработанной пайке — ах, как хорошо.
— Чифирил что ли?
— Нет, мне посылки с чаем никто не присылал, а перед охранниками за свои же копейки унижаться не по мне.
— Но где-то же и ты брал заварку, — не унимался Покровский, расставляя на столе чашки и лукаво поглядывая на Сергея Петровича.
— Мир не без добрых людей, Саша, — ушёл от ответа Рогов. — Ну-ка, попробуем твой продукт…
Чай получился хороший, ароматный. У запасливой Ольги Фёдоровны оказалось чудесное варенье из морошки и клюквы, а пышные, присыпанные сахарной пудрой булочки, которые она успела напечь, пока друзья разговаривали, были настоящим приветом из детства.
— На чём я остановился? — Рогов допил вторую чашку и с удовольствием откинулся на спинку стула.
— Петрович, а надо ли продолжать? — Покровский, умиротворённый тоже двумя чашками чая, вопросительно посмотрел в глаза другу. — И без того на душе тяжело. Давай пройдёмся по Гремихе — ахнешь. Ни один гарнизон подводников на Северном флоте не пострадал так сильно от проклятущей горбачёвской «перестройки» и всего последующего бардака, как Островной. Ладно, из тебя сделали без вины виноватого, назначили крайним за халатность начальства. Но чем Гремиха-то провинилась? Ведь ты же знаешь — от одного её упоминания у забугорных адмиралом задницы потели. И как надругались, как надругались над нашим гарнизоном супостаты! — Покровский сокрушённо покачал головой. — А на лодке, Петрович, ты всё сделал, что от тебя зависело. И сделал грамотно, как надо. Никто из спасшихся тогда ребят тебя никогда ни в чём не упрекал. Старпома своего ты сам в суде слышал, жалко только, судьи не вняли его свидетельствам… Выполняли установку сверху, чего уж там говорить. Так что, давай-ка лучше пройдёмся по нашему ветерку. Не забыл, как он у нас буянит? Утром на пирсе почувствовал его приветствие?
Рогов задумался о чём-то, потом резко поднялся на ноги. В комнату вошла Ольга Фёдоровна, удивлённо вскинула брови:
— Куда это вы собрались по такой н`епогоди? Не сидится вам в тепле. Сергей, надеюсь, ночевать ты у нас будешь?
— Если позволите, Ольга Фёдоровна, — с улыбкой ответил Рогов, всегда с большим уважением относившийся к этой настоящей, верной жене моряка.
— Ради Бога, ради Бога! Мы с Шурой будем только рады.
— На том тогда и порешим. Спасибо за угощение. Булочки были превосходные, об остальном я уже и не говорю. Ну, что, Саша, пошли, пройдёмся по нашей Гремихе-горемыхе. Только сначала давай заглянем в мою квартиру. Сам понимаешь…
— Конечно, заглянем. Она в целости и сохранности. Мы с Ольгой приглядываем за ней. Наська когда сбегала со своим хахалем, — Покровский не скрывал пренебрежительного отношения к бывшей жене друга, — оставила нам ключ… Вот он, забери.
Сергей Петрович бережно зажал в руке холодную пластинку металла, способную вернуть его в прошлое. Подхватив свой чемоданчик, он молча вышел на лестничную площадку. Следом поспешил Покровский. Поднялись на четвёртый этаж. Дверь квартиры Роговых была цела, только прикрывавший её коричневый дерматин, набитый сразу после новоселья умелыми руками Сергея Петровича, покрылся пылью. Короткий, не поддающийся никакой смазки скрип. Небольшая прихожая, выводящая в детскую, гостиную и кухню. Приторный, застоявшийся воздух. Кругом плотный серый слой пыли, по углам, на стенах — жирная, обвисшая паутина. Окна целые. Мебель не тронута: жена ничего не взяла с собой. Прошли в спальню. Кровать, прикрытая газетами, туалетный столик. На нём — почти выцветшая фотография в застеклённой изящной рамке, собственноручно сделанной и подаренной Рогову в день рождения погибшим десять лет назад мичманом Пигаловым. Под пылью едва просматривались счастливо улыбающиеся морской офицер и симпатичная, с белокурыми волнистыми волосами до плеч молодая женщина. Шкаф с повседневным и парадным обмундированием, чёрным гражданским костюмом, несколько рубашек, фуражка с окантованным золочёными ветвями козырьком на верхней полке… Женского не было ничего. «Хорошо, что тряпьё своё забрала, — мелькнуло в голове Рогова. — Духу своего продажного не оставила». Взгляд его снова упал на фотографию. Сергей Петрович взял её в руки, сдул пыль и, держа перед собой, вернулся в гостиную. Поставив рамку на стол, заваленный каким-то барахлом, он сел, жестом пригласил Покровского на стул, стоящий по другую сторону стола.