— Саша, а где она похоронила Костюшку?
От неожиданно раздавшегося после долгого, тягостного молчания глухого голоса в пустой квартире Покровскому стало не по себе. Он не посмел посмотреть в глаза другу, боясь увидеть в них безысходное отчаяние. Сосредоточенно вычерчивая пальцем на пыльной крышке стола какие-то фигуры, Александр Ильич тихо ответил:
— Недели через две как тебя забрали, она увезла Костика в Мурманск. То ли на лечение она там его оставила, то ли сдала в дом инвалидов — точно не знаю. А потом был слух, что мальчонка умер. Самой её в это время в Гремихе уже не было…
Рогов уронил голову на руки, и снова в квартире зависла холодящая душу тишина. Вдруг он выпрямился на стуле, как-то нехорошо улыбнулся, сверкнув глазами в сторону стоящей перед ним фотографии.
— Что же ты натворила, сука! Ведь я тебя любил! — хриплый, натужный вопль, вырвавшийся из сильного мужского горла заставил Покровского вздрогнуть. Он не успел произнести и слова в утешение другу, как по полу брызгами разлетелось стекло злобно брошенной рамки.
В порыве вспыхнувшего бешенства Рогов подскочил к выпавшей фотографии и с остервенением стал затаптывать её ногами. Не успокоившись, поднял, ещё раз посмотрел и мгновенно порвал на мелкие куски, разлетевшиеся по комнате. Тяжело дыша, Сергей Петрович вернулся на место, до хруста в суставах сжал пальцы в кулак и так ударил им по столу, что часть разбросанных по нему вещей упала на пол. Взглянув на Покровского всё ещё нервно блестящими глазами, почти шёпотом проговорил:
— Вот теперь, Саша, всё… Ты иди к себе. Скажи Ольге Фёдоровне, чтобы не ждала меня ночевать. Я останусь здесь… Дома… А по Гремихе завтра пройдёмся. Тяжело мне, Саша. Не обижайся…
Покровский не нашёлся, что сказать и тихо прикрыл за собой дверь. Оставшись один, Сергей Петрович подошёл к окну, закурил. Вечерело. Заклинившая створка не захотела открыться. Через протёртую ладонью дугу на забитом пылью стекле его взору открылась ещё больше сдавившая сердце картина. Покровский был прав — Гремиха умирала. Могли ли когда-нибудь они, молодые, наполненные светлой гордостью за свой могучий гарнизон моряки, предположить, что всего через несколько лет их прославленную Гремиху постигнет такая горькая участь. За что это постыдное унижение? За что? Десять лет Рогов задавался этим проклятым вопросом, и снова — он, и снова без ответа… Гремиху превратили в морской могильник, а оставшихся ей верными моряков зачислили в похоронное бюро Северного флота. За что? Вокруг клокочет жизнь — на воде и под водой, на земле и в небе, а Гремиха довольствуется лишь воспоминаниями о прежней, тоже наполненной радостью надежд и счастьем жизни.
Рогов не замечал скупо катившихся по его впалым щекам слёз. Он всё смотрел и смотрел в окно ничего невидящими глазами, и лишь его острый слух улавливал надрывный плач бакланов, приносимый с моря не стихающими порывами ветра…
Утром следующего дня Покровский поднялся на четвёртый этаж. Слегка толкнул дверь в квартиру Рогова, оказавшуюся незапертой. Её знакомый скрип насторожил. Войдя в коридор, Александр Ильич громко окликнул друга. Тишина. Уже не на шутку испугавшись, он быстро прошёл в гостиную. Никого. Комната прибрана, на столе рамка с фотографией и синий шёлковый шарф. Бросился к двери в спальню, но перед самым его носом она вдруг открылась. Покровский замер: ему навстречу в парадном мундире с пятью полосками наградных планок на груди, в форменной фуражке вышел улыбающийся капитан первого ранга Рогов.
— Ну, ты даёшь, Петрович, — сглотнул волнение Покровский. — Так и заикой сделать можно. — Отошёл, с гордостью посмотрел на друга. — Хорош капраз! Ничего не скажешь… Молодчина!