— Господа, Их Высочество приглашают всех нас к себе, — громко объявил князь Игорь. И добавил: «Незамедлительно!»
В комнате, занимаемой Великой Княгиней и инокиней Варварой, стояла приятная прохлада, сдобренная благородным, ни с чем не сравнимым, запахом ладана. Елизавета Фёдоровна встретила князей, как всегда приветливой, кроткой улыбкой.
— Ну, что, родимые, все собрались? — Великая Княгиня с удовлетворением отметила, что вместе с князьями пришёл и Фёдор Михайлович Ремез. Тогда давайте встанем на молитву. Она у нас последняя в этом мире.
— Это почему, Элла? — удивлённо спросил Сергей Михайлович.
Все застыли в ожидании ответа.
— Дом Романовых будет истреблён, князь. И сегодня наша очередь идти на Суд Божий. Его Величество и моя сестрица с детками уже предстали пред Всевышним и с нетерпением ждут встречи с нами. Смиритесь и положитесь на Волю Его.
— Элла, мы ничего не понимаем. Что ты говоришь? С чего ты такое взяла?
— Чувствую я это, Серёжа, и знаю, что не ошибаюсь. Жить нам осталось недолго. Давайте помолимся перед смертью и достойно встретим её, ибо будет она мученической для плоти нашей, зато радостной для души.
Вопросов больше никто не задавал. Елизавета Фёдоровна в дальнейшие разговоры тоже не вступала. Единственно посоветовав князьям взять с собой документы и самое дорогое их сердцам, она повернулась к любовно развешенным в «красном углу» иконам с уже зажжёнными Варварой свечами, и начала молитву: «Благословен Бог наш всегда ныне и присно и во веки веков!..»
2. ОСКАЛ САТАНЫ
Карп Савельев — крепкий, средних лет, мужик, знатный в округе плотник возвращался с удачного калыма. Рядом с ним, нога в ногу, бойко шёл его сын Ванюшка, тоже крепкий, но ещё по-детски угловатый парнишка. За плечами у него была небольшая котомка, а в руках он нёс тяжёлый ящик с инструментом. Время от времени Карп пытался забрать ящик, но Ванюшка строго пресекал его благие порывы:
— Ты чего, тятя? Ай, мало наломасался? Руки, чай, и по сей час гудят. Куда тебе ещё таку тяжесть?
— Да и ты не баклуши бил, хорошо пособлял. Один бы я за неделю ни за что не управился. Ноне хотя и до ночи провозились, зато свершили сполна. И расчёт получили, слава Богу. Мать-то как рада будет!
Так перебрасываясь словами, плотники вышли из Синячихи на просёлок, ведущий к Алапаевску. Этой ухабистой, но самой короткой лесной дорогой мало кто пользовался кроме пеших, она лежала в стороне от большака и пересекалась капризным болотистым ключом. Настроение было приподнятое. За пазухой у Карпа лежал бережно завёрнутый в тряпицу щедрый расчёт за сруб баньки, который они с Ванюшкой сладили давнему знакомому, Ерофею Мельникову. Свёрток грел сердце, вдохновляя плотника на радужные мечты. Особенно ему не терпелось порадовать свою Настёну. За последнее время семейство Карпа поиздержалось в конец. Что творилось вокруг — ничего не поймёшь. Красные, белые, брат на брата, сын на отца. Кто прав — кто виноват? Строиться люди перестали, а это беда для Карпа. Ведь только топором в своих золотых руках он и добывал смолоду пропитание семье. Сейчас как бы хорошо калыму побольше! Ванюшка подрос — помощник. Вон ведь как ладно работал у Ерофея…
Мысли плотника прервал неожиданно долетевший издалека и быстро приближающийся многоногий конский топот. Скакали явно не верховые, потому что чуткое ухо Карпа сразу уловило покряхтывание нагруженных повозок и приглушённый стук колёс на ухабах. Остановились. Прислушались.
— Кого это несёт середь ночи да ещё по такой дороге? А, тять?
— А кто его знат, сынок? Время ноне больно не спокойное. Давай-ка схоронимся от греха. Бережёного Бог берегёт.
— И то правда. Айда вон в те кусы. Там нас не заметят. Да и больно прытко скачут, не до нас им.
Быстро свернув с дороги, плотники притаились в густых зарослях ольхи. Поставив ящик с инструментом на землю, Ванюшка облегчённо вздохнул и, поудобнее устроившись, стал внимательно всматриваться в темноту, размытую синевой яркой июльской луны.
— Тять, а что ежели бандюки на Синячиху нарыхтаются нагрянуть?
— Всё может быть, Ванюшка, всё может быть. Ты приумолкни пока да приглядывайся, коли мимо поскачут. Всё одно, кого ни наесть, признашь, у тебя глаза-то позорчее мово будут. Только разговоров не веди, лежи молчком.
Щемящую тишину глубокой ночи всё настойчивее будоражил шум пока неизвестного приближающегося движения. И всё стихло. Враз, как по команде.
— Слышь, тять, — снова не выдержал Ванюшка, — никак у ключа остановились. Там мосток больно хлипкий, не поедут они дальше, увязнут.