— …Не стрелять! Бить прикладами в голову и сразу сбрасывать в шахту. Тихо и быстро! Ясно? Опосля завалим хламьём, и баста. Рябов, приготовь гранаты. Ну, пошли, а то светать начинает.
Карп не верил своим ушам. «Как это так? Живьём? Людей? В яму! Господи, не попусти такого зверства! Да разве так можно?» — у здорового, русского православного мужика голова шла кругом. Он не мог поверить, что ещё и на такое способны большевики, за девять месяцев своей власти не раз уже демонстрировавшие алапаевцам бессмысленную, чудовищную жестокость.
Вслед за Старцевым, стремительно направившимся к выстроенным у последней черты земной суеты своим жертвам, поспешили и остальные. Замешкался только незнакомый Карпу красноармеец, друг Василия Рябова. Отвернувшись в сторону, он быстро перекрестился три раза и, поправив винтовку на плече, догнал уходящих.
Всё стихло. Карп слышал, как колотится у него в груди, казалось увеличившееся в размерах, наполненное кипятком сердце. Ванюшка подполз ближе к отцу, но тот даже не повернул головы. Карп обратился в слух и зрение.
От толпы бандитов отделились двое: человек в гражданском и Пётр Старцев.
— Будем знакомиться, господа хорошие, айто сгините и никто знать не будет, что за выползки романовские топтали здесь землю нашу, — Старцев издевался над Августейшими особами и не пытался скрыть это. — А вот товарищ Сафаров пропишет вас в «Уральском рабочем». Он редактор этой нашей, большевистской, газеты и член облсовета, друг товарища Ленина. Так уж снизойдите до нас недостойных — преставьтесь, не побрезгуйте…
Молчание. Отступающая ночь не хотела больше скрывать место дикой расправы. А занимающееся утро 18 июля 1918 года готово было разрядить нависшее над местом казни напряжение звоном порванных струн земной жизни ни в чём не повинных людей, любящих Россию-матушку и оставшихся верными ей до конца.
— Брезгуют, товарищ Сафаров. Как же — князья-а-а. Вот этот, самый главный у них — генерал, Сергей Михалыч, — Старцев кулаком ткнул в грудь Великого Князя. — А эту курицу зовут Лизаветой. Ишь, вырядилась как, прямо святоша! Жёнка она бывшая московского губернатора. Помните, порешили его в пятом годе?
Карп дивился выдержке и спокойствию обречённых. «Они всё поняли, поди, — думал он, — и молчат: не связываться же с христопродавцами».
— …Три брата — Ванька, Игорь и Константин — великокняжеские отпрыски, Константиновичи какие-то, — продолжал ёрничать Старцев. — Это Варька — прислужница Лизаветы. Предлагал я ей уйти от греха, так отказалась. Дура! А эти я и не знаю точно кто — ай жиды, ай немцы. Этот вот Палей, а тот — Ремез, Федька, вроде.
— Всё ясно, Пётр. Спасибо, — человек в штатском впервые открыл рот. — Рабочие и крестьяне, — обратился он к Августейшим, — завоевавшие свою, советскую, власть, не могут мириться с тем…
Вдруг негромко, но стройно и решительно прервало начавшего свою речь Сафарова величавое «Боже, царя храни…»
— Прекратить!
Беспомощный, сорвавшийся на визг окрик Старцева утонул в недрогнувшем вдохновенном пении гимна:
…Сильный, державный,
Царствуй на славу нам,
Царствуй на страх врагам,
Царь православный.
— Не сохранил, не сохранил ваш боженька царя-Николашку! Нет его больше, со всем своим выводком сгинул. Мы, большивики-ленинцы, теперь и цари и боги! Заткнитесь, когда с вами власть разговариват!
…Боже, Царя храни!
— Кучников, кончай этот балаган! Хватит с ними цацкаться!
По команде своего командира красноармейцы подскочили к поющим и торопливо стали завязывать им глаза широкими полосами какой-то тёмной материи. Первый удар в голову прикладом винтовки получил Иоанн Константинович.
— Так его, собаку, так! Ещё разок его, ишь певучий какой! Так его! — ощерившись, похлопывая себя по ляжкам в галифе, прыгал на полусогнутых ногах вокруг избиваемого князя Ефим Соловьёв.
Пение прекратилось и на какое-то мгновение начавшуюся бойню приостановило восклицание Елизаветы Фёдоровны: «Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят!»
И Великая Княгиня стала следующей жертвой.
Неожиданно один из бандитов упал, сухо охнув. Винтовка выпала из рук. Нелёгким, видимо, был кулак генерала.