Значительно ободряла и мысль, что Джант путешествует не в одиночку. Пусть с Нудлзом и Снежком и не поговоришь, так даже лучше. Не нужно объясняться. Гораздо полезнее той же Бич, не умолкающей ни на секунду. Хоть из-за попутчиков и возникали свои трудности.
На Нудлза приходилось тратить добрую четверть обеда. Привередливый коловёртыш по-обезьяньи забавно плевался от сушёных фруктов, но поскольку больше ничего Джант ему предоставить не мог — к сожалению, вяленое мясо и сушёную рыбу травоядные коловёртыши не едят, — приходилось малышу есть, что дают. Скрючившись, Нудлз обиженно отсел и, смешно щурясь, принялся раздражённо жевать сухую кожицу.
Не в пример ему, Снежок всегда оставался спокоен. Ночью он снова обратился в свою менее крупную форму и свернулся калачиком у ног Джанта. Толкая его большим лбом, он требовал внимания, и Джант — чего уж тут утаивать? — гладил его мягкую шёрстку, постепенно раскисая. И Снежок тоже скучает по Ив… Она-то всегда его замучивала объятиями, и теперь баранец явно тосковал от одиночества. Джант его понимал, как никто другой.
— Мы её найдём, — приговаривал он, смотря в большие и чистые глаза Снежка. — Обязательно. И Нудлз нам поможет, вот увидишь. Да, Нудлз?
Тот же сперва скуксился. Его почти разумная мордашка была до того харизматичной, что порой Джант специально изводил малыша, заставляя того отыгрывать целый театр эмоций. Но Нудлз отходил быстро, никто не обижался. Как и сейчас: поразмыслив, коловёртыш прыгнул Джанту на плечо и уцепился за голову. Привыкший, Джант даже не удивился.
Вместе они трое подготовились ко сну. Снежок любезно предложил свой пушистый бок в качестве подушки. Джант прилёг на него и понял, что, наверное, стоило помимо еды взять ещё и спальник. Нудлз вытянулся у груди Джанта и положил голову на подушку, совсем как хозяин.
И всё-таки как приятно засыпать, когда под боком бьётся чьё-то сердце.
***
Пожар приходил, когда внутри всё горело. Снова этот сон — нет, воспоминание, запрятанное глубоко в душе. Тот самый пожар, много лет назад унёсший жизнь мамы.
Тяжёлая, словно молот, рука отца поднимается и опускается, поднимается и опускается. Он — немолодой лесник — будто держал в руках свой старый топорик и рубил дерево. Ещё пару ударов — и оно точно упадёт.
Мама была сильным деревом. Её не пугал огонь — она сама была огнём. Однако она никогда — ни разу за много лет — не позволила себе обратить пламя против любимого. Чем он это заслужил? За что она вообще его полюбила? Джант даже не знал.
Мама никогда не рассказывала, как они познакомились. «Он меня очаровал». Она будто забывала все языки мира, когда это говорила. А знала она многое.
Но при этом неужели не понимала, что такое жестокость неотёсанного человека? Не благочестивого эльфа, не ровесников-фавнов, не, в конце концов, диких дроу и орков. Нет, ей почему-то понадобился он — грубый, вспыльчивый, настолько тупой, что два слова связать не может.
«Я его исправлю, и мы заживём дружно, как и должно быть», — никогда Джант не верил её лжи. Точнее наивному заблуждению. Что равноценно лжи, когда говоришь это ребёнку, понятия не имеющему, как должен вести себя настоящий отец.
Когда Джант почувствовал в соседней комнате жар, он уже ничего не мог сделать. Мама вновь вернулась — вернулась к своей истинной, пламенной природе. Вернулась к Богине, где и должна была оставаться.
Джант не успел попрощаться. Отец убежал с ним в деревню, к людям. И те тут же растерялись: как им-то быть с тем, что горит самая настоящая нимфа? Оставалось только хулить её маленького сына, такого же пламенного, как и мать. Которого так никто и не защитил.
Даже воды Алмазного озера не хватило, чтобы потушить пожар. А Джант просто наблюдал, как с язычками пламени тает душа его матери. Раз за разом наблюдая, он смирился. Её больше нет. И это не его, Джанта, ошибка.
Не его ошибка, что после этого он сорвался и взорвался сам. Не его ошибка, что отец потом его не считал за сына и продал. Не его ошибка, что даже в Черепаховой Академии его не подпускали к другим детям, боясь, что маленький Джант — на самом деле такой же ребёнок, как и все — навредит.
Образ Ив тушил пожар живительной водой. Она показала ему, что он не чудовище. С ней никто более не нужен.
Руки Джанта потянулись к спасительному призраку, как вдруг раздался знакомый голос: