М-м-м… Как же хочется остановиться. Степь беспощадно душит жаром даже ночью. Бурая шкура греется, из-за чего возникает странное желание вмиг облысеть. И свернуться на песке, свернуться беззащитным ребёнком, за которым рано или поздно придут родители.
Но у Бич не было родителей — их она забыла давным-давно. С ней — только Амон, нашептывающий:
— Ещё чуть-чуть, и мы выберемся. Поверь.
Его слова — единственное, что держит душу в теле.
— Бич, там что-то есть.
Вскинула глаза. Взгляд плыл. Но хватило, чтобы разглядеть: точка, почти затерянная на горизонте, едва выглядывающая, умело скрытая в бежевой бесконечности степи.
Туда. Ноги уже сами несли. Бич давно не пронзало от каждого движения: тело налилось «пронзением», нескончаемым тягучим ощущением плавящегося металла под кожей. Но теперь — пронзило снова, но от боли даже хорошо. Боль означала, что Бич ещё может бежать.
Позади — демоны. Впереди — точка. Амон — на спине. Всё, что нужно знать.
Но, Богиня, последние мгновения показались вечностью. Словно Бич ни на шаг не приближалась к цели, стояла на месте. Как во сне, где всё не по-настоящему.
Лишь одно утверждало об обратном:
— Ещё чуть-чуть, — говорил Амон. — Ещё пара шагов, нам помогут…
«Нам помогут»? Там кто-то есть?
— Это «Сфинкс»…
Разве сфинксы — не чудовища? Они загадки загадывают и охраняют границы Мафдт-смата…
А, нет. Корабль. Точно.
Но чем ближе — тем страннее. Стало всё сильнее казаться, что Бич во сне. Может, это просто её подсознательный Амон? Пытается её вытащить.
Загривком Бич ощутила хватку. Во сне вроде не бывает боли. А тут — есть. Значит?
Постепенно Бич замедлилась. Нет, это точно какой-то странный сон. Откуда барабаны? Песни? Вой, как там — в ночи, когда отец брал её на охоту в прилегающий лес.
Они — настоящие или иллюзии? — плясали под собственные сбивчивые и одновременно слаженные мольбы. По неровному кругу, они без прикосновений сплелись в едином хаотичном хороводе, неразборчиво бубнящем и резко, ни с чего кричащем. Они возносили руки к небесам и плавно опускали их, припадая к земле. Голоса их то исчезали, вплоть до полной тишины, то оглушали, отторгая, пугая неожиданностью. Движения тел походили больше на болезненные — неправильные, безумные, — на беспорядочные конвульсии, паническую дрожь или наоборот — дрожь глубокого удовлетворения. По ним, по их абсолютно бессознательному виду, невозможно было понять, испытывают ли они страх, тревогу, или же находятся в странном подобии экстаза.
В центре их причудливого танца — корабль — теперь не больше, чем груды сложенного кру́гом металла. Обломанные куски смотрели на троицу ночных спутников острыми концами. Обложенные кострищами, они алели от неярких искр.
Нетронутой осталась только голова — со стеклянными, пустыми глазами, смотрящими в небеса. Купол путевого искрился так, что Бич насквозь пронзало.
— Что вы делаете? — Спине стало легче.
Колени подкосились. Бич упала наземь, вдруг ощутила себя меньше.
Руки — смуглая кожа. Обнажённое тело прикрывают обрывки тряпок, и то — не везде. Больше нет грозного оскала. На поясе — местами порванном, чудом уцелевшем — оставались ножны со скимитарами. Точнее одним: второго на месте не было.
Амон высился рядом, как скала. Бич хотела было подняться — рука соскользнула, когда она попыталась ухватить его за одежду. Падение, бессильное.
Как ребёнок. Она — как дитя. Слабое, беззащитное. Ни на что не способное.
Богиня, прошу…
Нельзя терять силу! Нет-нет-нет…
— Помогите! Нас преследуют! — Крик Амона вырвал из оков.
На его отклик — неожиданно — отозвались.
— Ты пришёл исполнить волю Итн?
Впереди — знакомые фигуры. Ушастые и хвостатые, темнокожие.
Та-аайцы. Перемазанные в чём-то красном. Приближаются, как изголодавшиеся хищники, следом будто за альфа-самкой — обёрнутой в лёгкие, невесомые ткани, величавой зверкой-Зеброй. Она движется гордо, словно не травоядная, но львица — уверенная в себе, в своём очевидном праве на добычу.