И, конечно же, капитана Дуба, расплывшегося в довольной улыбке.
— Что ж, Джант, сын Неизвестного, — гордо пророкотал он, — добро пожаловать на корабль «Симуран»!
***
Ива ступала по холодной земле тихо — почти бесшумно. Осторожно пригнувшись, она, подчиняясь глубоким звериным ощущениям, чуяла — видела, слышала, улавливала — всякую опасность. Каждый след, звук, запах — ничто не скрылось от неё. Малейшая частичка тела напряглась в предвкушении хищнического скачка — скачка Ивы или кого-то со стороны, кого-то, о существовании которого Ива даже не подозревала. Несмотря на закравшееся зерно сомнения, Ива не давала ему просочиться, пресекая сами попытки — пышное соцветие страха зачерствеет прежде, чем попробует проснуться.
Ива не помнила — по-прежнему ничего не знала, — но отчего-то чувствовала себя обновлённой. Будто она никогда не была такой раньше, никогда не пробовала природу на вкус. И если водица ей казалась знакомой, то эта ледяная земля, эти пахнущие свежей зеленью деревья, этот потусторонний шорох, доносящийся отовсюду, походивший на всепроникающую песнь — ощущения леса ей в новинку. Такие ощущения.
Ощущения дикого зверя, сорвавшегося с цепи.
Порой она даже опускалась на четвереньки: передвигаться так виделось ей менее заметным. Тогда её не увидят белые существа. Нет ничего важнее. Лишь бы не достали, лишь бы…
Что гнало её вперёд? Страх или дикость? А, может, и то, и другое?
Тем не менее ей эти ощущения только на руку. Она, срывая пальцами почву, не станет задумываться, что ей холодно, что за ней — погоня. Её не будут отвлекать мысли — такие опасные сейчас, когда от одного ужаса можно сжаться и замереть, сделав себя лёгкой добычей для сильных и уверенных в себе хищников.
Лишь засыпая, Ива давала себе возможность расслабиться. Каждый раз проваливаясь в сладкую пустоту, Ива не могла окунуться полностью: некая сила тела заставляла пробуждаться каждый раз, стоило чуткому уху уловить отголоски — настоящие или выдуманные — далёкой и тёмной чащи. Будто даже крохотная зверушка способна причинить Иве — большой зверушке — боль, смерть.
Стоило Иве заслышать — она сворачивалась в комок у какого-нибудь дерева, дрожа всем телом. Её мысли проносились в голове жужжащим роем мух, пытаясь предугадать: с какой же, с какой стороны они подойдут? Холод земли обнимал её, словно ледяные руки, пытающиеся утащить вниз, в глубины — вернуть туда, куда Иве, как и всем существам на свете, предназначалось попасть.
Но, в конце концов, усталость брала своё, обозначая начало нового круга — поочерёдного танца свирепой дикости и ледянящего ужаса. А уже с новым тёплым рассветом Ива могла вновь увериться в том, что за тьмой всегда приходит свет.
И ей чувствовалось, будто эта простая истина никогда не была ей доступна.
Днём — в слепящих лучах солнца — Ива обнаруживала путь. Родная водица указывала ей дорогу, струясь меж высокими, поглощающими небесное тепло деревьями, омывая их большие ветвистые корни. Рыхлая почва охотно принимала в себя белые стопы, становившиеся лишь белее от прилипавшей к ним грязи. Ива отчего-то знала: так не должно быть. Эта неестественная белизна появилась не просто так.
В конце концов, полноводная речка поворачивала в сторону, но Ива понимала: теперь уж их дороги точно расходились. Ведь надо идти дальше — откуда отвернулись тени деревьев, где теплее. И где явно кто-то обитает — кто-то, способный помочь Иве.
Прощай, речушка! Ты сослужила Иве хорошую службу. Однако ей пора — пора дальше.
А дальше — яркие зелёные поля. Опасное место: Ива не могла спрятаться, если её заметит хищник. Но чутьё, благо, никуда не исчезло.
И она шла вперёд, выпрямившись, как растение, головой к тёплому солнцу. Короткие травинки щекотали босые ступни, а сухая земля забиралась меж крохотных пальцев. Ива чувствовала на травинках скудные капли росы — может, вода более не может ей помочь, не может стать оружием или спасительным щитом, но она всегда будет рядом, чтобы поддержать.
Но чему Ива радовалась более всего: её кожа наконец-то согрелась. Мурашки — сплошь покрывшие её тело — принялись отступать, когда на тонкие плечи наконец-то упал жаркий свет.