— Слушай, Зар, я видел твою, эту… твой хвостик, она в теплицах эти цветы собирала, — неожиданно припомнил один из его друзей. — Может, это её венок?
Незнакомый звер расплылся в улыбке, поведя палочками-усами. Светозар задумался, взглянув на венок.
Да, может… Может, он просто перепутал? К тому же какая разница, какой венок — красивый и уродливый? Главное, чтобы дошло признание…
— Пф. Да из неё хозяйка никудышная. Зачем она мне вообще сдалась?
Его лицо растянулось в натянутой улыбке. Но надежда Ивы и вспыхнуть не успела, как они с другом рассмеялись — резко и громко.
— Ну, получай! — вдруг вскрикнул друг, порывая венок в его руках на кусочки и кидая Светозару в лицо.
— Хей! Разве мы не договорились на счёт три?
И он тоже. Его пальцы сжали венок — на мгновение, всего на мгновение промедления.
Но тут же разорвали. Ива будто чувствовала, как вместе с нежными лепестками и хрупкими стебельками разрывается на куски её разбитое сердце.
Вскочив с места, Ива больше не беспокоилась о том, заметят её или нет. Выгонят с праздника — или вообще из Школы — или нет. Кому нужен праздник, кому нужна Школа? Ведь такой нужный Светозар — с Ивой никогда в жизни не будет!
И пока Ива трусливо уносила ноги, в спину ей донеслось:
— Долой зверок!
Светозар кричал это с друзьями. Да, долой Иву! Долой все её старания, долой все чувства! Долой её разбитое сердце!
Спускаясь вниз по реке, Ива не знала, куда бежит. Вдруг — в следующий миг — её охватила кромешная тьма.
Вокруг — со всех сторон — из тенистой чащобы доносились громкие голоса и оглушающий хохот. Появлялись лица — знакомые, издевающиеся лица — и говорили большим, злобно усмехающимся ртом самые разные мерзости, которые Иве доводилось слышать:
— Уродина!
— Худышка!
— Простушка!
— Страшила!
— Да тебя должно было ветром унести!
— Ты вообще что-нибудь жрёшь?
— Ты умеешь разговаривать или только молчишь? Как у вас там, Собак, вы гавкайте? Гав-гав! Отвечай, сучка!
В конце концов, Ива споткнулась о корень дерева. Ползущие руки не стали её хватать: кажется, они тянулись к ней, только чтобы поиздеваться, но прикасаться не собирались. А то что, вдруг ещё подцепят уродливость? Как Ива их понимала…
И стоило Иве поднять голову, как вокруг стали появляться цветы. Нет. Ехидно усмехавшиеся лица, обрамлённые большими лепестками. Кто-то покрупнее, кто-то — мельче. Но все — как один — смотрели на неё. Заливисто смеясь.
Хватит!..
— Пожалуйста, прекратите! Умоляю, хватит! — взвизгнула Ива, но крик её тонул в хохоте. — Прошу, простите! Я не виновата в том, что уродлива! Пожалуйста… Я же вам ничего не сделала!
Тьма. Они скрылись, словно ждали её слов. Её рокового признания.
Это — единственное признание, которому суждено было случиться. И оно — гораздо больнее их издёвок.
Да… Ива всегда знала, что уродина. Что никто никогда не полюбит её, что с ней никогда никто не подружится. Её предпочитали избегать — настолько она была страшной. А кому приятно смотреть на это лицо? Кому приятно видеть рядом с собой чудовище?..
Вдруг краешком — совсем краешком — уха Ива почувствовала: к ней собирались прикоснуться. Светозар! Нет-нет… Он её ненавидит! Он захочет ударить! Ведь тех, кого ненавидят, бьют…
Но нет. Прикосновение оказалось лёгким. Пальцы — чьи же это пальцы? — невесомо коснулись её головы, нежно проводя по пушистым ушам и встрепавшимся волосам. Мягко и ласково, словно любили Иву больше всего на свете.
Осознав, Ива вскинула голову. На миг яркий свет ослепил её, однако вскоре взор привык. Более лучи не смущали его.
Это звезда. Та самая звезда!
— Я… Это ты! Я помню тебя! — мгновенно вскочила Ива.
— Это хорошо. Я здесь, чтобы помочь тебе.
— Ох… Это совсем не обязательно, — смятённо сжалась Ива.
Разве такая прекрасная звезда поможет такой уродине? Разве что заразится…
— Ты слишком строга к себе, — вдруг донёсся призрачный голос звезды. — Ты считаешь себя уродиной, но это вовсе не так.
— Но все меня так называют… Как мне ещё думать?