— Не подумайте, я не ставлю ваши решения под вопрос, просто… Мне кажется, мы тратим и без того утекающее время. К тому же меня пугают их вопросы про «Черепаху». Нехорошее предчувствие прокрадывается…
Действительно… А выдержит ли один корабль почти два десятка пассажиров? Или что планировала Храбрая? Она даже не упомянула другие корабли…
Ладно. В любом случае, нет другого выбора, кроме как спросить прямо.
— Так или иначе, я уже запомнил направления и во время перерыва набросаю примерную карту помещения. Выберемся мы без каких-либо трудностей, — напомнил о своих навыках Клопшток.
— Не торопись с выводами. Лучше пойдём. Надо передохнуть.
Экс похлопал Клопштока по спине и, к своему удивлению, ощутил холод его кожи на шее. Он замёрз, да ещё и покрыт мурашками, дрожит. Конечно, у них не было выбора, оставлять ли Клопштока на поверхности или нет… Но тут ему явно не место.
Под землёй царил жуткий холод. Даже слабый ветерок сюда не проникал: огромное «дно» «глотки» будто застыло во льдах. Хотя — иронично — по форме оно напоминало солнце, из которых, словно лучи, шли почти одинаковые проходы. В одном из них — наименее захламлённом — и решили остановиться Храбрая с командой.
Он был несколько пошире верхних коридоров и явно — покрепче. Его стены — округлые и с горящими светом, мигающими полосками — высились над головой и уходили вглубь, огромным неестественным пещерным тоннелем. Пол его был завален обломками так, что ноги ступали только по обломкам металла.
Команда рассредоточилась по этим обломкам. Ева и Крик расположились около крупной железки, на которой села Ева, тогда как Крик — встал рядом. Фригга и Аркануа устроились на полу и принялись — видимо, от нечего делать — играться с огоньком зажигалки. К ним присоединился и Клопшток, судя по всему, ища тепла от мелкого пламени. А Храбрая уединилась, облокотившись на оторванный кусок стены.
Свист тяжёлого дыхания Храброй доносился до ушей Экса. И ему мгновенно становилось стыдно за собственные подозрения: он проглотил язык, думая, как ей обо всём сказать. Но ведь не мог же он забывать о благополучии своей команды…
— Экс, мне… мне очень жаль, — выдохнула она, сбивая его с мысли.
— Ты о чём? — пристроился к ней Экс, но касаться не решился. Рядом с ней, странно согнувшейся, он казался намного выше.
— Ну, о твоей команде. Ты многих потерял? Не говори, если не хочешь, я не настаиваю.
Вновь он попытался поймать её взгляд — и вновь безрезультатно. Она упрямо уставилась в пол, хмуря тонкие брови. Разве те, кто совсем не любят свою внешность, стали бы заботиться о красоте лица, о неизменно аккуратной косе?
— Пятерых.
— Ох, Богиня… Это ведь почти половина, — поражённо выдохнула она, наконец-то смотря Эксу в глаза. — Как ты с этим справился?
Теперь его взгляд пришлось ловить ей. Он не мог смотреть ей в глаза. По слишком многим причинам.
— Наверное, не так привязался…
Было ли это ложью? Может быть, он и впрямь не успел стать своим сокомандникам товарищем. Но вот успели ли они ему стать товарищами?..
— А так… Сперва разозлился. На себя. А потом у меня не было времени, чтобы скорбеть.
Единственная правда в этом круговороте мыслей. Отчего-то вдруг стало больно. Храбрая одним словом пробудила в нём то, что должно было спать и не просыпаться до самого конца — будь то спасение или смерть Экса.
— А сейчас что ты чувствуешь? Можешь рассказать… если хочешь.
А что он мог чувствовать?
Они приняли его, как своего. Как никто прежде не принимал. Никому не было дела. Все видели в Эксе хлипкого слабака без воли и без голоса. А они — его выслушали. Хоть и совсем не знали.
Более того, они открылись ему. А он не мог их не принять.
Сэчико показала его мелкой целый мир волшебных фамильяров. Бич при помощи Амона за шкирку втянула Экса в то головокружительное веселье, которым жила Академия. Ива открыла дверь в маленький укромный мир своей души. С Джантом, конечно, Экс стал совсем не близок, но это вовсе не означало, что не хотел стать ему хорошим капитаном. Тем более, когда брошенный мальчишка так напоминал его мелкую.
Мелкая… Эксу казалось, что он уже распрощался с мыслью о том, чтобы её увидеть. Но стоило ей мелькнуть лишь на задворках сознания, как её образ стал последней иглой в его и без того уставшее сердце.