Джант искренне улыбнулся, сконфуженный и смущённый. Он ведь никогда не думал очутиться в роли мудреца и наставника. Но и оставить кого-то на произвол судьбы — пусть то и была взбалмошная Лихо — он не мог.
— Спасибо, — вдруг тихо отозвалась та и, спрятав взгляд, нырнула под ткань палатки.
А Джант так и остался на месте. Что стоило вынести из этого разговора? Разве слова Джанта на что-то повлияли?
Не так важно. Главное, что Джанта посетило чувство: он всё сделал правильно.
— Как мило, — наконец заговорил Светозар. — Воркуешь, пока твоя невеста в плену? Не волнуйся, я ей всё расскажу.
— Чего ты сказал?
Джант медленно повернулся к ухмылявшемуся шакалишке. Тот, как ни в чём не бывало, смотрел на него, пренебрежительно вскинув подбородок.
— Ничего особенного, — пожал плечами он. — Тебе же Ива уже так, без надобности… Ты ведь даже не вступился за неё, когда Лихо назвала её жалкой. Теперь некому, кроме меня, отстаивать честь милой Ивы…
Что ж, теперь чувство справедливости подталкивало Джанта вспороть глотку этому заигравшемуся ублюдку. Но сколько бы ни чесались кулаки в желании разбить чьё-то лицо, Джант не дал себе спуску. Сделал добро — соответствуй. Лихо ничем не лучше Светозара, и оба заслуживают, может, не сострадания, но спокойствия.
— Можешь говорить обо мне, что хочешь, — наконец выдавил он. — Но прекрати приплетать сюда Ив. Надеюсь, ты достаточно уважаешь её, чтобы не обсуждать за её же спиной.
— О, ясно… Как знаешь. В любом случае, мне, видимо, будет, о чём ей рассказать, — ехидно улыбнулся Светозар. Джант лишь вздохнул в ответ.
— Рассказывай, что хочешь. Только вряд ли она станет тебя слушать.
На этом Джант встал и, игнорируя брошенные ему вдогонку колкости, подхватил ружьё, с которым заступил на своё дежурство вокруг лагеря.
***
Признаться честно, Ива не любила снег. Издалека он казался — словно великолепное виде́ние, произведение искусства — воздушным, изящным и даже немного ласковым. Маленькой зверочке с большими пушистыми ушами казалось, что вот она нырнёт, и белое покрывало нежно укроет её, подобно объятиям матери. Однако стоило приблизиться — стоило опустить крохотную горячую ножку в сверкающую белизну, — как неожиданный холод резко хватался за жар тела и облизывал пальцы ледяным языком. Тогда Ива отрывала стопу и бежала к маме, плача.
Но в холодной Белокаменной Твердыне — в вышине, среди острых и волнистых пиков гор хребта Сияющих Вершин — до мамы не дотянуться. Она — добрая и улыбчивая — там, далеко-далеко, у подножий, откуда Ива сбежала. Почему, ну сперва так просто почему бежать от трудностей, а потом — невероятно тяжело принимать последствия?
Не всё так плохо. Нужно вздохнуть и перестать дрожать. Посмотреть в его глаза — насыщенного цвета спелого каштана. Тёмные, но где-то внутри — светящиеся добром и любовью. На то он и Добролюб.
А совсем не Светозар. Хоть чем-то его и напоминал…
Наверное, тем, что Добролюба Ива совсем не знала. Но он подал ей — разбитой и печальной — руку. А что ещё нужно?
Наконец-то день Ивы был наполнен смыслом. Утром она с другими учениками молилась у деревянного лика Матушки-Природы — пела по указу верховного волхва. Днём она изучала чудесные книги, запечатлевшие древнейшие тайны на страницах рассыпчатой бересты. Вечером провожала солнце — вновь у лика Матушки. А ночью — брала желанного Добролюба за руку и сбегала с ним в снежные сумерки.
Но одно воспоминание… Одно-единственное воспоминание проходилось уродливой трещиной по великолепной картине.
Однажды — когда звёзды на небесах сияли ярче прежнего — Добролюб взял Иву за руку и молча повёл сквозь каменные ходы. Пугающая тишина давила на Иву, но она знала: Добролюб её не бросит, не оставит одну. Сердце колотилось, хвост шуршал, прижимаясь к ногам, Ива опустила уши, боясь услышать, что их застанут.
Добролюб отвёл Иву в большую комнату с крохотной свечой, скромно притаившейся на каменной лавке. В кромешной тьме виднелась только расписная кровать, покрывала, одеяла и подушки, пышные и яркие. По-княжески богатое убранство.
Поняла Ива, в чём дело, только когда большие руки Добролюба коснулись её бёдер, а те воспылали неясным, невиданным доселе чувством. Ива обернулась, видя, как большое круглое лицо Добролюба расплылось в зачарованной улыбке, а мех круглых Медвежьих ушей распушился. Светящиеся глаза вдруг наполнились потусторонней, пугающей тенью.