— Любви без близости не бывает, помнишь? — сказал он едва слышно.
И тонкие губы Добролюба коснулись губ Ивы. Ранее они никогда не были столь близки… Касались носами — и того достаточно. А теперь… внутри пылал опасный огонь.
Коснёшься — погибнешь. Пламя хлестало. Изнутри всё кричало: «Нет! Не смей! Ты будешь опорочена!»
Но водица-Ива оказалась слишком податлива к теплу.
***
Бесконечные образы вдруг прервались, когда рука легла на плечо Ивы. Резко открыв глаза, Ива резко обернулась и увидела: Добролюб улыбался, ласковый солнечный луч согревал его спину. А Добролюб — грел её. И всколыхнувшаяся волна успокоилась так же быстро, как и вспенилась.
Сознание словно не проснулась от тумана сновидения: Ива оглянулась, пытаясь понять, что произошло до того, как она уснула.
О, Матушка… Это же покои верховного волхва! Они не должны здесь быть!
— Добролюб… Нам надо уходить, — попыталась выскользнуть из его объятий Ива, но не получилось. Те — словно жаркие цепи — сковали её, не давая и вдоха сделать. — Добролюб, прошу…
Он по-прежнему молчал. Может, спит с открытыми глазами?..
Вдруг Ива почувствовала движение. Большая рука Добролюба взяла её ладонь и потянула. А сам Добролюб — словно волшебная птица-сирин — выпорхнул из постели, весь разодетый в волховские празднечные одеяния. Ива же подалась за ним, но её тело оказалось обнажённым. Пристыженно, Ива попыталась взяться за одеяло — Добролюб потянул её, и кончик ткани выскользнул из пальцев. Иве осталось лишь дрогнуть от холода.
— Добролюб… куда мы? — опешив, спросила она.
А тот лишь улыбнулся — и обернулся. Он сделал шаг — Ива сделала шаг следом. Добролюбовы ноги, обутые в пышные пимы[1], необычно легко ступали по каменным дорожкам, тогда как босая Ива — содрогалась и изгибалась от колючего холода. Но Ива не скулила: что Добролюб от неё хочет — она сделает.
Поворот за поворотом — Ива знала, куда они идут. В одну из обрядных. Может, Добролюб боялся, что они не успеют на утреннюю молитву? Но дал бы Иве хоть одеться… Собственная нагота её стесняла и заставляла идти, сгорбившись, как-то пытаясь закрыться руками или хвостом. В чём мать родила… Вряд ли Ива была такой голой хоть раз в жизни. Позорно-то как…
И когда Добролюб втолкнул её в проход, на Иву устремились все взоры. Белые Медведи и даже Яки — все послушники, ученики и волхвы собрались, чтобы взглянуть на неё, обнажённую и жалкую. Ива почувствовала себя маленьким зайцем, с которого содрали шкуру, только вот заяц — к зависти Ивы — был уже давно мёртв, а она — жива.
Но вдруг Ива — обнажённая — выпрямилась. Впереди стоял волхв — напротив изукрашенного алтаря. За его спиной — лился солнечный свет, словно заливая лучами мохнатые уши Белого Медведя. А к нему вела дорожка, усыпанная лепестками свежих цветов… Откуда же они раздобыли свежие цветы в зимней стуже?
Ива было сделала шаг. Неужели… Неужели её милый Добролюб женится на ней? Разве это возможно? Всё-таки… Всё-таки он её полюбил?
Но взглянув на Добролюба, она поняла: его глаза смотрели совсем в другую сторону. Его рука отпустила руку Ивы, протянувшись перед ней.
Вперёд — заслоняя свет — вышло белое платье, укутанное в платки с яркими узорами. Ива не видела лица — только белые круглые уши, увенчанные венком благоухающих цветов. Рука — совсем не как у Ивы, большая, с полными пальцами — коснулась ладони Добролюба, и вместе Белые Медведи двинулись к солнцу, словно корабли, уплывающие в другую — счастливую жизнь.
На лицах других воссияли улыбки. Никто больше не смотрел на Иву. Добролюб больше не бросил на неё ни единого взгляда.
Они удалялись, а Ива — словно падала в туман, ледяную пустоту. Тёплые руки тьмы… Они укутывали, как одеяло.
Лишь слёзы смогли пробудить Иву. Тёплые, они шептали что-то. Но Ива не слышала. Уши словно отнялись — опустились и отказались подниматься.
— А ты что думала? Он волхв и всегда им будет. Он не имел права на тебе жениться. Да и не хотел.
На знакомый голос ухо Ивы вздёрнулось. Но сама Ива — не двинулась с места.