– Чуть не попались, – выдохнула Альма и вдруг рассмеялась. – Налюбовалась? Пойдем, прогуляемся по ярусу, пока ещё есть время.
Я смотрела на нее, не веря глазам. Она ещё и смеётся! Будто ничего не случилось, и не соприкоснулись с крамолой, едва ли не ересью...
Когда страх прошел, я пожалела, что не увидела их лиц. Стало стыдно за свою трусость, и за то, что сейчас дрожу перед этой девчонкой, прикидываясь глухой и слепой.
– Разве мы не должны донести о том, что услышали? – набрав воздуха, решительно выпалила я. Но не слишком громко, чтобы не привлекать внимания.
Тонкие черные брови Альмы сошлись на переносице. Впервые ее живое, подвижное лицо было таким серьезным.
– Ты много будешь слышать... Всякого. И лучше бы тебе научиться то, что не имеет значения, пропускать мимо ушей, – негромко процедила она сквозь зубы.
Такие предупреждения дважды не повторяют. Я чуть заметно кивнула и приняла ее игру. Мы посмотрели на диковинки в торговом квартале, дождавшись, когда освободиться главная улица, прогулялись мимо посольских особняков, надеясь увидеть иностранцев в необычных костюмах. Зашли в храм и возложили дары на алтарь.
Все это время я старательно изображала веселье, а сама не могла перестать думать об Императоре. Он казался воплощением силы и достоинства, прекрасный в своих черных одеждах и немного печальный. Его чествовали в лицо и шептали гадости в спину. Сколько было сказано злых слов, кроме тех, что мы слышали?
Знал ли кто-нибудь кроме меня, как напряжены его нервы, как терзает бессонница? Вряд ли. Обруч боли, что сжимает порой его виски, невидим. Я вспоминала, как гладила их пальцами. Мягкость его волос. Ровное дыхание в тишине и тень опущенных ресниц цвета темного серебра.
Могла ли я оставаться безразличной? Наверное, придется научиться и этому, но пока меня терзало чувство вины. Будто оставив без внимания тот разговор сама совершила маленькое предательство. Если у предательства вообще бывает размер.
8.
Я ожидала, что после того выхода Император меня позовет. Чтобы снять напряжение суетного дня, налет чужого любопытства. Расслабить спину, которую устал вечно держать прямо, словно бремя власти реальной тяжестью лежало на плечах.
Он не позвал. И на второй день. И на третий. Я вдруг обнаружила, что мне совершенно нечем себя занять. Привыкшая к тому, что наставница всегда находила для меня работу, не позволяя разлениваться, я почувствовала собственную никчемность.
Казалось, никому здесь не нужны мои услуги. Императору я не понравилась, назначил просто потому, что так положено, и забыл. Все вокруг при деле, а я даром ем свой хлеб. От этой мысли я впала в совершеннейшее уныние и даже отважилась поделиться ею с Альмой.
– Нашла о чем сокрушаться! Скажи это какому-нибудь водоносу или прачке, кому-то, кто гнет спину от зари до зари, – упрекнула она в ответ.
– Дело свое я люблю, – возразила я. – Просто... Он все не зовёт. Чувствую себя ненужной.
Альме было не понять, ее-то он вызывал постоянно. Секретарь императорских покоев была частью ежедневного его распорядка. Она помогала сверять планы утром и записывала распоряжения на будущий день по вечерам, не считая того, что ей он диктовал личные письма. Если он находился на Верхнем ярусе, она всегда оставалась поблизости, чтобы явиться немедленно, как только позовет.
Я вдруг поймала себя на том, что завидую. Она видит его каждый день. Так много о нем знает – настроения, привычки, мысли, что доверяет ее перу...
– Не волнуйся, придет ещё твое время. Его императорское величество очень молод и обладает великолепным здоровьем. Я слышала, Император Ялсан Идри без твоей наставницы ни дня не обходился.
– Это ведь не обязательно для хворых, для любого полезно. Хотя бы потому, что приятно, – пробормотала я, вновь смутившись от ее прямолинейности.
– Значит, предпочитает другие удовольствия, – хитро улыбнулась она. – Будет тебе, Радна. Я начинаю завидовать. Меня вызывают каждое утро, а утро у его императорского величества начинается рано, уж не знаю почему. Будь моя воля, вставала бы с постели ближе к полудню.
– Можно ли быть такой лентяйкой! Иные едут через всю страну, чтобы хоть издали, хоть мельком увидеть его. Тебе же оказана величайшая милость... А я его с того дня так и не видела.
– Так сходи и посмотри, уж этой милостью на верхнем этаже мы не обделены. Спрячься где-нибудь, чтобы не мелькать на виду, и подкарауль, как мимо пройдет. Дело нехитрое.
Сама не знаю, зачем я это сделала.
Желание его увидеть так захватило, что превратилось в навязчивую идею. Воистину, праздность не ведёт ни к чему хорошему. Меня она привела за решетчатую железную дверцу возле главного подъемника высочайших покоев.