– Позволите объясниться, ваше императорское величество?
– Говори.
Не поднимая головы, я сказала, что ему должно подготовиться, расслабиться в купальне. Что сейчас принесут масло, и я могу испачкать обстановку и его одежды. Что лечь необходимо на твердую поверхность, свободно, чтобы ничего не мешало.
Пока говорила, принесли все, что я просила. Император велел поставить стражу у двери и не беспокоить ни по какому поводу.
– Не надо масла, – велел он. – В этот раз подготовкой тебе придется пренебречь.
– Будет больно, ваше императорское величество. Больнее, чем в прошлый раз.
– Что до места... Здесь достаточно мягкий ковер. Подойдёт?
Я не сразу поняла, что он имел в виду, мне бы и в голову не пришло такое. Только когда снял баньян, затем нижнюю сорочку и уселся на пол, сообразила.
– Постойте! – воскликнула, в волнении забыв обратиться как полагается, и принялась в спешке развязывать пояс платья.
Разложенным оно будет достаточно широким. Я расстелила кусок розового шелка, оставшись в тонком летнем нижнем платье без рукавов. Но лучше предстать в неподобающем виде, чем допустить, чтобы Император улёгся на пол, даже если таков его каприз.
– Прошу, ваше императорское величество. Если вам угодно, располагайтесь здесь.
Возникла пауза. Я стояла на коленях, он сидел, подогнув одну ногу, и рассматривал меня. Я кожей чувствовала этот взгляд, осознавая себя его недостойной. Неприбранной.
Оказаться перед самим Императором в неглиже – могла ли вообразить такое даже в самом страшном кошмаре!
11.
За секунды его молчания в голове каким-то чудом успели пронестись несколько мыслей. Ни одну из которых я никогда не осмелюсь высказать вслух.
Что под нижним платьем на мне ничего не надето – день выдался жарким. Но оно совсем не прозрачное и этого наверное не видно, как и того, что от волнения и спешки подмышками выступил пот.
Что вид мой, тем не менее, оскорбляет высочайший взор. А предложение располагаться на тряпке, снятой с тела нижайшей, оскорбляет еще сильнее. Он не выместил гнев лишь потому, что оторопел от моей наглости.
Что, судя по давешнему разговору, человеческое даже ему не чуждо, и я ко всему прочему разделась перед мужчиной до белья.
И что Император допустил пренебрежение порядками в своем же дворце, позвав меня сюда. Но он, в отличие от ничтожной меня, имеет на это право...
– Воистину, беспрецедентный в своем рвении пример служения, – наконец заговорил он, и в голосе прозвучала насмешка. – Благо, нам принесли полотенца, иначе боюсь представить, что бы ты использовала вместо них.
Ещё немного, и я бы выбросилась в окно от позора.
– Я не имела злого умысла, ваше императорское величество. Не смею даже надеяться на прощение за свою выходку, за предположение, будто вы...
– Перестань. У тебя трясутся руки, разве я могу доверять той, кто даже с собственными нервами совладать не в силах? Я вечно занят. И мне надо... срочно.
– Да, ваше императорское величество. Я справлюсь, сию же минуту.
Пока мою руки в тазу, тщательно намыливая по локоть. Пока пытаюсь свыкнуться с тем, что он лежит на расстеленном прямо на полу платье, которое ещё хранит тепло моего тела. А он лег. Сразу же, как только велел успокоиться. Полностью раздеваться не стал, приспустил свободные штаны, открыв нужную зону.
Благодаря наставнице я научилась владеть собой. Отстраняться от личного, когда касалась пациента. Смогла и сейчас. Ладони, опустившиеся ему на живот, были горячи и больше не дрожали.
Я старалась быть осторожной. Но тело сопротивлялось, оставалось чересчур скованным, а времени, чтобы расслабить его массажем, Император мне не дал. Пальцы плохо скользили без масла.
И когда нажала на верхние точки, его пронзила боль, такая, что и я почувствовала ее. Как передалась через его нервы моим нервам. Оглушающим эхом отозвалась в рассудке. Не страхом, что что-то делаю не так – невыразимым состраданием к его мучениям.
А он лишь резко втянул воздух и свёл лопатки, выгнув ребра. Но тут же лег спокойно, готовый терпеть.
Не выдержав, я ласково провела по его животу ладонями. Вместо того чтобы расслабиться, он сильнее напрягся под моими прикосновениями, едва не подскочил.
Император боится щекотки?
– Простите, ваше императорское величество, я что-то делаю не так? – решилась спросить, не понимая причины такой реакции.
– Не надо меня гладить, ты не... – внезапно он осекся, передумав что-то говорить. Я не сообразила, что. – Лечи. Как должно, не вздумай больше и пытаться утешить.
Моя ласка оказалась ему противна. Сердце захлестнуло темной ледяной волной. Не обиды, на нее у меня нет никакого права – сожаления. Что бы ни испытывала, я не должна это выражать и намеком. Даже восхищение, бесконечную преданность и обожание. Тем более неуместную нежность.