– Слушаюсь, ваше императорское величество. Позвольте предупредить – сейчас будет больно. Не угодно ли вам прикусить ремень?
Не угодно. Император не имеет слабостей и принимает любые испытания с достоинством.
Он прикусил губу. Я увидела красный след от зубов, когда осмелилась поднять взгляд украдкой. К тому моменту я уже почти закончила, прошлась по болезненным местам и разминала мышцы, чтобы хоть немного снять напряжение, а он вновь стал ровно дышать.
Его лицо было нарочито спокойным. Глаза закрыты. Из-под ресниц к виску сбегала подсыхающая дорожка от слезы.
– Мускулы хранят память. Хранят эмоции. И сейчас мы выпустили их, выпустили боль, заставляя вас ее почувствовать. Разом всю, какая была, – произнесла я тихо и монотонно. Обычно пациентов это успокаивало. Когда объясняла, что происходит. – Она ушла, теперь будет легче, ваше императорское величество.
Глаза Императора распахнулись, и я поспешно склонила голову. Успев заметить, что они сделались фиалковыми, темными от ещё расширенных зрачков.
– Значит, ты закончила?
Голос его показался холодным и хрупким, как треснувшее на морозе стекло. Всё-таки она была слишком сильной, та боль, которую выпустили мои руки. Запоздало я подумала, что после этой пытки точно больше не позовет.
– Да, ваше императорское величество, осталось только снять напряжение...
– Не надо. На сегодня достаточно.
На сегодня? Значит, всё-таки не прогонит? Я убрала руки, не понимая, могу ли подняться, когда мой господин изволит лежать на полу. На всякий случай осталась подле него, сидя на коленях.
– Что такое? – сказал он недовольно. – Ты свободна.
– Но... – я покосилась на выглядывающий из-под него край розового шелка. – Извините, ваше императорское...
– Ах, да. Конечно, – снова перебил он.
Быстрым легким движением поднялся на ноги по другую сторону от расстеленного платья. Я не сразу посмела пошевелиться, так и смотрела в пол, на носки его мягких туфель, пока эти туфли не исчезли из поля зрения. Император скрылся во внутреннем кабинете, молчаливо позволяя мне привести себя в нормальный вид.
Я наскоро оделась, забыв повязать пояс, о чем вспомнила лишь за дверью. Борясь с желанием взять ткань, которой он касался, бережно как реликвию. Прижать к щеке, ощутить исчезающий след тепла и слабый запах драгоценных благовоний – ими окуривали его одежды, чтобы защитить от злых духов и недобрых глаз.
Я сделала это, когда вернулась к себе. Бережно сложила платье и спрятала в шкаф как тайное воспоминание. Казалось неправильным носить его теперь.
12.
Весь следующий день меня одолевали мысли о том, что учудила перед Императором. Я не понимала, насколько вообще допустим мой поступок, не слишком ли многое позволила себе. Смущало то, как много было сказано, а ведь эйни предупреждала, что нас не удостаивают и нескольких слов.
Свидетельствует ли его поведение о доверии или напротив, таким образом он проявлял недовольство? Мне не у кого было спросить. Вздумай поделиться своими опасениями с эйни, получу нагоняй вместо совета. Взаимодействие с Императором – тайна. Да и я уже не ученица.
От терзаний отвлекла госпожа Муни. Сегодня она выдавала денежное довольствие на женской половине, и я получила некоторую сумму за время с момента своего назначения. Вышло немного, но это были первые заработанные деньги, врученные мне лично. Которыми могла распоряжаться сама, ни перед кем не отчитываясь.
Раньше мой заработок отдавали наставнице, и она по договоренности высылала его матушке, оставляя мне мелочь на конфеты. Все, что считала нужным, эйни покупала для меня сама, не имея при этом привычки баловать.
– Тебе также причитается мера вина, сай. Сходи, возьми у главной кухарки, – велела ключница.
– Но я не пью его.
Наставница запрещала строго-настрого. Говорила, что мардаракарта не пристало туманить разум. Что женщина во хмелю – непристойное и мерзкое зрелище. А здесь предлагали как нечто само собой разумеющееся.
– Это похвально. Но все-таки получи.
Она пояснила, что вино среди прислуги дороже денег, и его можно продать или выменять на что-то полезное. Или какие-то услуги. Желающие всегда найдутся: горячительные напитки выдавались ограниченно, а продавать их слугам запрещалось, чтобы избежать пьянства.
Я знала, что это порок черни. Аристократы разбавляли вино водой. Высшая знать не пила вовсе. Пьяных я видела только в родном городке, еще в детстве, когда не могла в полной мере оценить ужас их морального падения. Помню только громкие голоса, румяные лица и смех – обычно это был какой-то праздник. Хмель делал их добрыми и веселыми, или просто мне так тогда казалось.