Противоречивые эмоции и соприкосновение с восхитительной, но все-таки чуждой магией совершенно меня иссушили. Сил хватило лишь на то, чтобы совершить омовение, обязательное после сеанса, тем более полного. После кое-как доплелась до своей комнаты и рухнула на кровать.
Мардаракарта устают не только физически. Даже самые умелые из нас собирают часть дурной энергии, которую снимаем с пациентов, на себя. Для того и нужна вода, лучше текущая, чтобы ее смыть. Но все равно какое-то время чувствуется тяжесть, если не отдохнуть в покое, можно даже заболеть.
Забравшись под одеяло, я успела только вызвать в памяти его лицо. Красоту черт, пристальное внимание во взгляде. Слишком много внимания для нижайшей меня. Холод фраз и магия, согревающая душу так, что я не замечала собственных слез.
Если он прикажет, брошусь с балкона верхнего этажа не раздумывая. Все сделаю, что ни попросит.
С этой мыслью я уснула и проспала до полудня, восстанавливая силы. Наверное, за мной посылали, чтобы позвать на ужин и на завтрак, но застали спящей и не стали тревожить. А за обедом госпожа Муни поинтересовалась только, здорова ли я, и больше никто ничего не спросил. Всё-таки на Верхнем даже к прислуге относились иначе. С уважением к личным особенностям и нашим тайнам.
15.
Постепенно на Верхнем ярусе устанавливался покой и порядок. Все подстраивались под нового Императора, его нрав и предпочтения. Мы привыкали к нему, а он к нам. Больше не вызывало пересудов некоторое пренебрежение мелкими традициями, устоявшимися при его суровом и чопорном отце – сочли, что молодости подобные строгости чужды. Не удивляла чрезмерная живость интереса к происходящему вокруг, порой пробивавшаяся сквозь маску отстраненности.
Ему многое прощали, казалось, ни один его поступок не заслужил даже молчаливого, скрытого упрека у нас, нижайших слуг его.
Незаметные, без права иметь собственное мнение, тем более его озвучивать, мы знали о своем хозяине то, чего никто не знал, порой оказываясь ближе всех, имея доступ в самую интимную часть его покоев. Наблюдая за ним каждый день, мы видели гораздо больше того блистательного образа, что выставлялся напоказ.
И мы любили Императора. Все, от убеленного благородными сединами господина Инсена, служившего еще его отцу, до юного лакея, бегавшего по этажам с поручениями и записками. Любили старшие и те, кто к нему особо приближен, и научили остальных.
Он не был с прислугой добродушен или ласков, но мы видели свет его души. Чувствовали легкость и безопасность, словно разлитые в воздухе – ни разу наш господин не причинил никому из нас зла. Никого со дня его коронации серьезно не наказали.
Ярусом ниже считали, что ему просто пока недосуг. Касия так и заявила при следующей нашей встрече, когда я поддалась их расспросам и рассказала, как хорошо мне живется.
– У его императорского величества слишком много забот сейчас. Гляди, разбалуетесь от безнаказанности, велит напомнить вам о порядках кнутом, – добавила она, но в голосе слышалась плохо скрытая зависть.
Наставница в этот момент ненадолго отлучилась по срочному делу, и мы могли себе позволить немного изменить обычной сдержанности.
– Неужели? А тебя саму разве пороли кнутом, Касия?
– Меня? Ни разу я не заслужила наказания, – она повела плечами, на губах заиграла ухмылочка. – Уж я-то привлекла бы высочайшее внимание отнюдь не проступками.
Ее глаза заблестели. Дана, бессменная подружка и подпевала, хихикнула, прикрывшись рукавом. Я не впервые замечала такое.
Слухи, что возникли из-за моей оплошности, так и не получили ни единого намека на подтверждение, ничего, что можно сделать поводом, даже исказив. Разносить их перестали, но из памяти никуда не делись. Порой при упоминании его императорского величества глаза служанок, что помоложе и поглупее, загорались вот так.
Сплетня вызвала не осуждение, а нездоровую смуту в девичьих умах. Тоже ничего хорошего, но всё-таки лучше, чем если бы о нем думали плохо по моей вине.
– Завидная самоуверенность, – отозвалась я, изобразив невинный вид. – И чем же, позволь спросить?
Подружки переглянулись и прыснули от смеха. Касия не обладала особой миловидностью и статью, а во дворце, куда обычных, без редких умений служанок отбирали из самых привлекательных внешне и с хорошими манерами, ее можно было и вовсе счесть дурнушкой.
Но сама она мнила себя невероятной красавицей и смотрела на нас свысока. Подтверждение тому находила в поклонниках, которыми обзавелась из всех учениц мардатари только она. Истинной причиной было то, что остальные вели себя строже, но этого она предпочитала не замечать. Регулярные наказания за легкомысленность терпела, а ее терпели за талант.