— Прости, Глаша.
Но внутри ничего не почувствовал. «Совсем я одеревенел, — подумал он. – Как чурбак стал. Такой же, как они». Действительно, постоянная возня с мертвецами, вытянула из него все эмоции. Жизнь у него стала однообразной до тошноты. На ночь он выпивал стакан водки, и засыпал тяжелым, темным сном. А утром опять шел вылавливать бывших односельчан. Иногда, он всерьез думал, что сошел с ума, а это все ему мнится.
Когда он начал поднимать жену, та зашевелилась. Порфирий хоть и ожидал подобное, все равно вздрогнул. Стараясь не глядеть Глафире в лицо, он подхватил её и на руках вынес на улицу. Уложил в снег и пошел за Настасьей. Та тоже зашевелилась, и повернула голову к нему. Однако, с соседкой Порфирий уже не церемонился. Поймал за руку и так, волоком потащил наверх. Уложил её рядом с женой и присел на чурку отдышаться. Мертвые почему-то были тяжелее, чем живые. Или может быть, ему так казалось.
Оставался еще Васька. Василий, с которого все началось. Он вздохнул, встал и хотел уже идти за ним. И сразу вспомнил про то, что в руках у Васьки остался тот кусок золота. «Где же он нашел этот заколдованный самородок?» Он не думал об этом уже давно, не до того было. Все, что происходило в начале, подернулось дымкой забвения. И вдруг сейчас он все вспомнил ярко и четко, словно это только что произошло. Особенно то, как блеснул самородок из снега, когда его озарил солнечный луч. Порфирия, вдруг, обуял страх. Ведь именно этот блеск в тот раз словно ослепил его. После этого сияния, он ни о чем другом не мог думать. «Самородок Дьявола! — это и есть начало всего!»
«Может, не трогать Ваську? Пусть так и лежит вместе с этой дьявольской штукой?» Однако Порфирий сразу понял, что это не выход. Все равно, кто-то, в конце концов, появится здесь и самородок опять найдут. И тогда все сначала, только неизвестно какой окажется человек. А вдруг слабый? И все – миру божьему конец. Придет Антихрист. Нет! Надо идти до конца. Дьявольское золото, тоже должно сгинуть. А иначе все смерти зря. И доченька, и все остальные.
Охотник сжал зубы, и снова полез в погреб.
В погребе стоял полумрак. Свет падал только от двери. Это было на руку Порфирию, он не хотел опять попасть под чары золота. Поэтому он набросил тряпку на самородок, зажатый в руках мертвеца, и подоткнул её концы под одежду Василия. Чтобы не свалилась, когда будет вытягивать труп наружу. Вытащил он Ваську совсем не по- человечески. Без всякого уважения к покойнику. Как поймал за воротник драного полушубка, так и тащил. Он опять присел на чурку, и равнодушно подумал, что за эти дни он здорово сдал. Раньше бы, всю эту работу он проделал, даже не запыхавшись. А теперь приходится отдыхать после каждого тела. Это немудрено – сколько дней он уже не варил себе горячего. Обходился сухомяткой, да чай кипятил. Вот и сейчас, при мысли о еде, к горлу подкатила тошнота. Ничего не хотелось. «Надо заканчивать. И уходить отсюда».
Первой, он загрузил Глафиру. Санки, на которых когда-то стояла кадка под воду, уже перевезли множество односельчан. После первого раза, когда он полдня, сначала нес, а потом тащил волоком Ивана Морозова, он понял что без подручных средств не обойтись. Поэтому и приспособил эти старые санки. Их когда-то давным—давно сработал покойный кузнец Широков. Иван стал первым, кого он специально отвел на невидимую границу, между лесом и поселком. Туда, где потеряла душу дочка Аня. Сначала он не мог заставить себя убивать одержимых, как зверей, из ружья. Хотя понимал, что все равно придется, не со всеми он сможет справиться вручную. Изба Ивана была крайней, совсем недалеко от «границы». С ним получилось все точно так же, как с Аней. Сначала шел нормально, но пред самой чертой, остановился, и начал бубнить, что нельзя. Пришлось приложить силу.
Теперь тех, с кем он мог справиться, он заранее привязывал к санкам и тащил к линии смерти уже так. Обратно, к складу он вез уже непонятно что – неживые и не мертвые. Порфирий, конечно, понимал, что это то же самое убийство. Но внушил себе, что раз он не стреляет, не душит, и не бьет дубиной, то это как бы и не его вина. Хотя в душе точно знал, что и за этих невинных с него тоже спросится.
Глафиру он пронес через весь страшный склад. К дочери. Почему-то ему казалось, что надо обязательно сделать так: усадить их вместе. Пусть исчезнут рядом. Ведь дочь, в отличие от него, любила мать. Глафира же, вообще, души в ней не чаяла. Мертвецы вокруг почти не шевелились. Лишь иногда, какая-нибудь фигура медленно двигала рукой и начинала поворачиваться, когда он проходил мимо. Порфирий уже привык к этому и не обращал внимания. Его до сих пор пугали только белые незрячие глаза мертвецов. Но, к его облегчению, у большинства они были закрыты.