– Слушай, может, развяжешь меня, – попросил Прудников.
Девушка снова вздохнула так, будто задыхалась. Потом тишина. Он даже собирался повторить свою просьбу, когда почувствовал, что узлы, стягивающие запястья, ослабли. Слава вытащил руки, растер их и принялся развязывать ноги. Глянул на девушку. Она снова сидела в тени и дрожала.
– Надя, как ты сюда попала? – спросил Прудников и откинул веревку в сторону.
– Не знаю. Мы, похоже, заблудились.
«Мы? Здесь есть кто-то еще?»
– Сава вообще плохо ориентировался. Всегда плохо… Говорила мне мама, не выходи за него. Он тебя в гроб загонит, – девушка нервно хохотнула. – Уже стемнело, когда мы все-таки выбрались на более или менее приличную дорогу. Только все вокруг казалось каким-то мертвым. Наверное, из-за этого… Да, точно из-за этого. Я взбесилась и накричала на мужа. Он молчал, понимаешь? Он всегда молчал, когда я орала. Пейзаж за окном пугал. Да еще эта луна… Говорила мне мама… Я, наверное, уснула, потому что не заметила, ни когда мы подъехали к этому страшному дому, ни куда делся Сава. Я проснулась в машине у какого-то разрушенного здания, похожего на ферму.
Она замолчала. Слава переварил услышанное. Он даже думал, что, возможно, пропустил что-то, потому как ни хрена не понял. Каким образом она попала в шахту, оставалось загадкой. Прудников надел каску и повернулся к девушке. Надя отвернулась. Она боялась света. Еще бы! Сколько она здесь пробыла, в темноте?
– Сколько ты здесь? – спросил он.
Надя будто этого и ждала. Но не для того, чтобы ответить на его вопрос, а для того, чтобы продолжить свой рассказ.
– Я вышла из машины. Если честно, я очень не хотела этого делать. Савелий куда-то пропал… Понимаешь? Савелия не было ни в машине, ни на улице. Через дорогу я увидела полуразрушенный дом, в окнах которого горел свет. Не ровный, от электрических ламп, а подрагивающий и тусклый, как от свечей или керосиновых ламп. Я собиралась пойти проверить, что там, когда услышала крик Савы. Я зашла за машину и, как только из дома выбежали три человека, села на землю. Я слышала голоса. Много голосов. Это никак не те трое. И тут я решила выглянуть. Их было много. С вилами, лопатами, топорами. Женщины, мужчины… Слава богу, хоть детей среди них не было. Я замерла. Белый свет луны, отражаясь на лицах, делал из них призраков. Кто-то крикнул: «Надо показать чужакам их место!» И они словно по команде побежали к машине.
Снова тишина. Единственное, что Прудников понял из рассказа напуганной девушки, что либо поблизости есть заброшенная деревня и люди с вилами как раз оттуда, либо пока они в шахте, кто-то разрушил ту, в которой они гостили. Но самого главного он опять так и не узнал. Как она сюда попала?
– Я побежала к ферме, – неожиданно продолжила Надя. – Я собиралась спрятаться в каком-то помещении…
Пауза могла затянуться, поэтому Вячеслав не выдержал и заорал:
– Как ты попала сюда?!
Девушка снова начала задыхаться.
– Я не знаю, не знаю, не знаю.
Прудников подошел ближе, силой повернул ее к себе и посмотрел в грязное лицо.
– Марина?
Девушка была очень похожа на Марину.
– Что за шутки?
– Я – Надя, – сказала девушка, дернулась и исчезла. Лопата звякнула о рельсы, а Слава уставился в черную бугристую стену.
Мишке не давали покоя армейские воспоминания. Слава богу, пока только они. Потому что, по логике Самсонова, скоро должны появиться и призраки прошлой жизни. Кто бы ни появился, Болдин знал, что очень-то радоваться не будет. Он ненавидел их всех. Он ненавидел свою прошлую жизнь и возвращение к ней считал неприемлемым.
Он был все еще уверен, что его не сможет убить какое-то там воспоминание. Даже самое плохое воспоминание не может убить. Лишить спокойствия, разума, в конце концов, но не убить. Миша мотнул головой и пошел дальше. Он продолжил дальше копаться в собственном грязном белье. Оно было действительно грязным, и при каждом прикосновении к нему на руки так и норовило прилипнуть что-нибудь коричневое, вонючее и скользкое.
В ту ночь Миша не мог уснуть. Еще бы. Алексей еще не вернулся, но Болдин слышал, как парень плачет.
– Да заткните кто-нибудь этого пидора! – крикнул Жорик.
– Эй, заткнись! – прогнусавил Колян.
Плач стих. Мишка закрыл глаза и попытался думать о чем-нибудь хорошем, но у него ничего не выходило. Он открыл глаза. У его кровати стоял Алексей. Разодранная майка обнажила тощую цыплячью грудь. Мокрые от слез глаза обвиняли.
«Я очень хотел служить. Я хотел стать сильным. А кем теперь я стал?»
Верхняя губа, блестевшая от соплей, тряслась.
«Кто я, по-твоему? Кто? Пидор? Опущенный? Кто я, мать твою? Если нет, возьми меня за руку и крикни всем, что Алексей Миронов мой друг!»