Второй раз, во время генеральной репетиции, Рэне Ивановна с ужасом узнала, что в программе праздника нет бега в мешках, и открытие опять было отложено, а весь персонал пансиона приступил к изготовлению мешков для воспитанников и гостей. Третий раз открытие перенесли еще на две недели из-за морозов, потому что программа праздника включала в себя шумные мероприятия на свежем воздухе. В тридцатиградусный мороз выгонять детей на улицу не рекомендовали врачи, а Рэне Ивановна ни за что не соглашалась отказаться от уличной части представления.
В тот самый день Марина поняла, что она на пределе и ее терпение стремительно иссякает. Неделя, в течение которой она шила мешки, добавила ей храбрости, и на педсовете она сказала Рэне Ивановне все: что нельзя так издеваться над детьми, что их надо учить хотя бы иногда, что вводить раздельное обучение семи мальчиков и восьми девочек при том, что и санузел, и спальня у них общие — идиотизм, и, кстати говоря, в таком возрасте спать и писать они должны порознь, что, если учителям и психологам платят такие деньги, их надо использовать по прямому назначению, а не в качестве массовиков-затейников и посыльных.
Педагогический коллектив в ужасе замер, а Рэне Ивановна, внимательно выслушав Марину, задумчиво сказала:
— Да, этот твой костюм никуда не годится, и на открытие тебя в нем пускать нельзя. Зайди ко мне завтра за деньгами и купи себе что-нибудь приличное.
Марина не нашлась, что ответить, — она ожидала какой угодно реакции от властной, вздорной и сумасшедшей президентши, вплоть до немедленного увольнения, но только не такой.
— Она тебя не слушала, — объяснял Марине психолог Юра, — она тебя рассматривала. Так что реакция, хм, вполне адекватная. Для нее, во всяком случае.
Однако психолог ошибся — вечером президентша вызвала к себе директора пансиона Игоря Роговцева и велела ему поговорить с «девушкой» и узнать, не собирается ли она "свои глупости" распространять еще где-то.
— Мы все силы бросаем на имидж, — сказала она, — и нам не нужны сплетни и слухи. Она среди сотрудников ведет такие разговоры? Если она ничего не понимает в педагогике, пусть… — и Дальше пошел обычный ее бред, который пансион выслушивал ежедневно. Игорь держался за свое место, точнее, за зарплату, многократно превышающую жалованье директора в обычной школе. Конечно, он мог бы рассказать начальнице о том, что все, абсолютно все сотрудники пансиона в душе солидарны с Мариной. Он мог бы сказать, что все сотрудники просто диву даются, как это Рэне Ивановне, этой странной во всех отношениях особе, удалось пробить проект с пансионом и запудрить мозги стольким уважаемым или по крайней мере известным людям. Вместо этого Игорь сказал:
— Да, понимаю вашу тревогу, Рэне Ивановна. Думаю, все дело в том, что Марина — человек вспыльчивый и она, как и все мы, устала. Вот и сорвалась.
— Нам тут психопаты не нужны, — перебила его президентша, — мы с детьми работаем.
— Не нужны, точно, — согласился Игорь.
— Вот и хорошо, что вы тоже так думаете, — опять перебила она. Сделайте так, чтобы этих выходок больше не было.
С Мариной Игорь договорился без труда.
— Ты ж понимаешь, что спорить с ней бесполезно. Не связывайся. Захочешь уйти — уходи, мы вместе придумаем тебе мотивировку, ну там — уезжаешь или беременная…
— Я замуж скоро выхожу, — подсказала Марина.
— Вот! Отлично! Не зли ее, Мариш, с сумасшедшими надо помягче.
— Да, понимаю, детей только жалко.
— Жалко. Но мы-то надеемся, что она наиграется в пансион и опять отвалит в свой бизнес. Будет изредка только нервы нам трепать. Тогда и дети оклемаются.
И учителя опять занялись репетициями. Был, правда, еще один инцидент, но ерундовый. Приехала нанятая Рэне Ивановной режиссерша праздника. И вдруг во время репетиции, когда декламировались стихи великих поэтов, которые тоже воспитывались в пансионах (в том смысле, что пансионное образование неизбежно приводит к серийному выпуску гениев), — Лермонтова, Одоевского, Грибоедова, Раевского и т. п., режиссерша громко захлопала в ладоши и закричала:
— Надо развесить по сцене таблички с их именами.
Развесить так развесить, как скажете, никто не возражал.
— Инициалы, какие у них инициалы?
— К учителю словесности, — ткнула Рэне Ивановна пальцем в Марину.
— Итак, — режиссерша достала блокнот, — Грибоедов?
— Александр Сергеевич, — сказала Марина.
Режиссерша раздраженно передернула плечами:
— Я вас про Грибоедова спрашиваю!
— Александр Сергеевич.
Режиссерша просто затряслась.
— Я еще раз повторяю, я про Грибоедова вас спрашиваю!
— Я вам про Грибоедова и говорю.
— Да? Его так же звали, как и Пушкина? Надо проверить. Далее Одоевский?
— Какой?
— А их сколько?
— Я, по крайней мере, знаю двоих.
— И как их звали?
— Одного — Владимир Федорович, другого — Александр, отчества не помню. Который декабрист.
— И кто из них учился в пансионах?
— Понятия не имею.
— Та-ак. Отчество Раевского знаете?
— Какого?
— Их тоже было двое?
— Нет, их было гораздо больше. Первый — декабрист Владимир Федосеевич, потом — генерал Раевский. Был еще Александр Раевский — демон Пушкина. Потом Николай…
— А какой учился в пансионе?
— Не знаю.
Режиссерша ушла недовольная и нажаловалась Рэне, что Марина ничего не знает толком, зато выпендривается и срывает мероприятие. Рэне опять вызывала Игоря и долго с ним беседовала, в результате чего Игорь стал Марину избегать и вплоть до самого открытия пансиона ни словом с ней не обмолвился.
А на открытии Рэне Ивановна чуть не набросилась на Марину с кулаками. Пока дети пели песни и читали стихи, все было ничего. Пока именитые гости перед телекамерами произносили торжественные речи о "нашем будущем" и о "силе таланта, который надо оберегать", все было даже прекрасно. Но во время банкета Марина позволила себе немыслимую вольность. Зачем? По неосторожности.
Известный танцовщик, нахваливая детей, посетовал на то, что "дети у вас замечательные, это видно, но что же они такие зажатые? Они еще успеют обрести солидность".
Рэне Ивановна не успела ответить, зато Марина танцору возразила:
— Сейчас они совсем не зажатые, обычно они у нас куда скованнее.
Известный композитор, услышав, видимо, только слова Марины и не поняв после пол-литра водки, о чем вообще речь, поддержал разговор следующим образом:
— Да, детей надо воспитывать и держать в строгости. Так они, согласен, хорошие у вас, но очень развязные, наглые.
Потом танцовщик похвалил девочку, которая уже успела прославиться своими эстрадными песенками:
— Голос замечательный, данные хорошие, но зачем она поет такую эстрадную дрянь? Потом эти вульгарные ужимки, прыжки…
Рэне Ивановна, будучи женщиной незатейливой и простой, отреагировала на это так:
— Шоу-бизнес требует таких песен, и, знаете, она же нарасхват со своим репертуаром, все время гастролирует, ездит повсюду, такая известность!
На это немедленно откликнулся глава одной из конфессий:
— Как — все время гастролирует? А учеба? (Наивный человек.)
Рэне Ивановна охотно выдвинула свою версию происходящего:
— Родители понимают, что дар не вечен, и неизвестно, долго ли она еще сможет так успешно выступать. Они, наверное, хотят заработать денег сейчас, пока есть возможность.
Жена видного государственного чиновника в ужасе воскликнула:
— Как! Зарабатывать деньги на собственном ребенке?! Какой кошмар. Нет, надо учиться, обязательно надо.
И вот тут Марина опять оплошала:
— Да у нас пока до учебы не дошло, мы все к открытию готовились, так что гастроли не мешали.
В коридоре Рэне Ивановна схватила Марину за грудки и зашипела:
— Ты мне за это ответишь! Я тебе обещаю. Ты еще пожалеешь о том, что вредишь нам! Горько пожалеешь!