— Осторожность — моё второе имя, — усмехается он.
Через час мы выдвигаемся с отцом в дорогу, Ромка уехал раньше. Фома мрачен как туча.
— Пап, всё плохо, да? — касаюсь его руки, сжимающей руль.
— Неизвестность, солнышко, сейчас пугает даже меня. Я очень беспокоюсь за Таню. Однажды я уже спасал её от этих людей. Не знаю, как твой отец умудрился вляпаться в такое дерьмо, да ещё при этом подставить всю семью.
— Семью, — вздох срывается с моих губ. — Нет больше никакой семьи. Мать сказала, ей что с Никитой жить, что в тюрьме сидеть.
Фома приосанивается и бросает взгляд в зеркало на лобовом стекле. Поправляет волосы.
— Да понравишься ты маме, понравишься.
Фома смущённо улыбается.
— Столько лет не виделись. Вся жизнь считай прошла. Но может Таня нацелена уехать заграницу.
— А ты хочешь увезти её в лес?
— Не смейся. В её сегодняшнем положении — это тоже выход. В аэропорту её быстро схватят и упекут на решётку. Пока там разберутся, что твоя мама не виновата, может пройти не год, и не два. Нужно найти хорошего адвоката.
— У папы… То есть у Никиты есть адвокат.
— Разберёмся, лапуль.
Болтая о всякой всячине, мы приезжаем к избушке, в которой ночевали с Романом.
Хватаюсь за голову.
— Я же у Романа ключи не взяла! Вот я балда!
— Да нормально всё. Не переживай, — Фома выключает двигатель и, зевнув, вылезает из машины. Кричу ему вслед.
— Пап, а как мы войдём-то? Не стёкла же бить.
— Есть у меня ключи, — Фома открывает дверь с моей стороны. — Давай руку, цветочек, а то поскользнёшься на сырой траве. Друг мой наказал мне присматривать за домом, пока новые хозяева не объявятся. Я ведь вчера как раз шёл крыльцо, думал, поправить. Совсем оно прохудилось. А увидел тебя и чуть инфаркт не схватил. Так ты на Таню похожа.
— Да, Ромка с крыльца знатно летел. Темно ведь было. — Выбираюсь из машины, поёживаюсь от морозного воздуха. Загородом сентябрь иначе ощущается.
Фома открывает дом, и я лечу к кровати, где почивает мой медвежонок. Вообще у него есть имя, но Никита упорно продолжал звать его Медведь. Приглядываюсь ко шву на спине.
— Похоже, его и правда зашивали. Потапыч, бедненький ты мой.
Фома, порывшись в ящике стола, подходит и протягивает мне серый прямоугольничек с надписью «Нева».
— Это что?
— Бритва. Считай, что уже раритет. Сама справишься?
— Попробую. — Усевшись за стол, аккуратно вспарываю шов. Запустив пальцы в синтепон, я, действительно, достаю флешку. Роман как в воду смотрел. Снова лезу в медвежьи внутренности и извлекаю оттуда кольцо, которое так искал дядя Глеб. Рассматриваю его, впервые держа в руках. — А вот и пропавший перстень.
Фома смотрит на него округлившимися глазами.
— Я точно не сплю? Роза, ущипни меня.
Отложив выпотрошенную игрушку, щипаю Фому за руку.
— Тебе знакомо это кольцо?
— Я даже могу тебе сказать, что написано на его шинке[1].
[1] Шинка (ободок) — внутренняя сторона кольца.
Глава 42
Фома
Сейчас у меня не такая хорошая память на цифры, но те комбинации, что я запомнил в молодые годы, закрепились в голове намертво. Я помню телефоны своих давних знакомых, адреса квартир, где собиралась игра, домашний индекс и прочую лабуду, которая никогда мне больше не понадобится.
Закрываю глаза и медленно вслух будто проговариваю пароль от прошлого моего отца:
— Клад 3К 515425 1050414.
Роза разглядывает шинку массивного золотого перстня.
— Верно. Вот это память! А откуда ты знаешь, что написано на кольце? Оно же передавалось из поколения в поколение в роду Смирновых.
— Никогда оно не принадлежало предкам Никитки и Глеба. Это кольцо моего отца. Он на благо государства золотишко мыл в Больших Котах в начале шестидесятых. Это на Байкале. Отец на драге[1] работал, и с ним ещё два мужика вкалывали. Обслуживали эту плавучую конструкцию. «Лензолото» не очень интересовало это месторождение, дельцы считали его нерентабельным. Так-то, в те времена на других приисках добывалось больше десяти тонн золота… Но не буду углубляться в ненужные детали.