Молча перетаскиваем вещи в дом. В этот раз Роза разумно подошла к сборам и подчистила дома запасы продуктов и напитков. Девчонки, негромко переговариваясь, тут же берутся за готовку, Фома вскрывает банки с консервами и уходит кормить тибетов. Садимся с Серёгой за стол, совершенно обалдевшие от событий сегодняшнего дня. Состояние будто совершили марш-бросок в полном обвесе. Фома же бодро гремит вёдрами в прихожей, словно и не уезжал никуда.
Наконец, он возвращается в комнату, умывает руки, приобняв Татьяну, целует её, походя, гладит Розу по голове. Садится за стол и смотрит то на меня, то на Серёгу.
— Ну и чего сидим так, словно квартиру в карты проиграли? Выше нос!
Роза достаёт из пакета дорогущий коньяк и ставит на стол. Заглядывает в посудный шкаф.
— Пап, рюмки или стаканы? Я тут у тебя правильных бокалов не вижу.
— Что поставишь, солнышко, — Фома берёт в руки бутылку и открывает.
— Мам, ты будешь? — Роза достаёт из шкафчика стаканы.
Татьяна Николаевна мнётся, и Фома решает за неё.
— Надо, Тань. Расслабишься немного.
— Да, Роз, буду, — соглашается она и ставит тарелку с бастурмой и с сырокопчёной колбасой на стол.
— Девочки, присядьте, — Фома разливает коньяк и берёт стакан. — За этим столом сегодня собрались самые дорогие моему сердцу люди. Танечка, Роза, вы мой подарок судьбы. Роман, Серёга, вы для меня теперь как сыновья. И самое главное, мы живы, мы вместе. Жизнь, наконец, расставила всё по своим местам. Ещё нескоро всё устаканится, но мы со всем справимся. Вздрогнули!
Чокнувшись стаканами, выпиваем. Коньяк в первый момент обжигает горло, но тут же мягко проливается вовнутрь. Девчонки возвращаются к плите. Со сковороды доносится чарующий аромат мяса, заботливо приготовленного Остапом.
Татьяна выплатила им с Галочкой сегодня двойную зарплату, попрощалась, честно признавшись, что они вправе сами решать, оставаться им ждать возвращения Никиты или нет. Они пообещали хозяйке дома, что сохранят в тайне всё, что произошло в семье Смирновых в последние дни, в том числе Танино возвращение. После сдали ключи и ушли ещё до нашего отъезда.
Фома разливает на троих и хмурится.
— О мёртвых либо хорошо, либо ничего.
Не чокаясь, выпиваем по глотку молча.
— Ты по баку, что ли, из ружья шмальнул? — Верчу стакан в руках.
— Да, — кивает Фома. — Пока в лесу жил, набил руку. Уток стрелял, да от скуки тренировался всяко-разно. Например, подвешивал на верёвку деревянный брусок, да запускал его качаться на подобии маятника. Честно говоря, даже предположить не мог, для чего мне это однажды пригодится… Тьфу, мерзко так на душе, хотя понимаю, что эти нелюди сами ехали нас мочить.
— Считай, Глебу повезло, если они его ещё не мочканули, — закидываю в рот ломтик бастурмы. Есть охота жутко, на заправке не стали ничего покупать из еды, аппетит только сейчас вернулся.
— Я не злой человек, но ему бы я сам с превеликим удовольствием шею свернул. Хотя через него и познакомился с Таней, но гнилей человека, чем Глебка я не встречал.
Роза расставляет тарелки, Татьяна ставит на середину стола два блюда. Одно с поджаренным мясом, второе с мелким картофелем в золотистой шкурке. Фома достаёт соленья и ловко меняет тему. Потому остаток вечера проходит за более приятным разговором.
В эту ночь Фома, как радушный хозяин, снова пытается отдать нам с Розой свою спальню, но мы втроём, оценив чердак, решаем уйти спать туда. Татьяна выглядит смущённой, и всё время поглядывает на дочь. Та не выдерживает и шепчет матери: «Благословляю!»
Глава 50
Фома
Ребята, умывшись, уходят наверх, и мы остаёмся с Таней вдвоём. Неловкое молчание повисает между нами. Привожу её в свою комнату, с ощущением, что язык я проглотил за ужином. Нахожу в кармане коробок спичек, и, медленно провожу одной из них по черкашу. Зажигаю три свечи на комоде. Провожу над ними рукой, согревая без того тёплую ладонь. Достаю из комода чистое бельё, полотенце и кладу на кровать. Наконец поворачиваюсь к Тане, замершей посреди комнаты.
— Баню завтра затопим. На печи ведро с горячей водой, таз на стене в коридоре.