— Ты сам слышишь, какую чушь несешь? — огрызаюсь, пытаясь отступить в сторону. — Мы живем в двадцать первом веке! Кому нужна эта девственность?
Похоже, мои слова только распаляют его ярость. Отец застывает на месте, будто обдумывая что-то.
— Не смей говорить, что уже успела раздвинуть ноги перед кем-то! Я убью тебя на месте!
Он бросается ко мне, одним рывком хватая за шею с такой силой, что позвонки готовы разлететься вдребезги. Отец начинает трясти меня, словно тряпичную куклу. Алкоголь, выпитый в баре, плюс его рукоприкладство — и к горлу подступает жуткая тошнота.
Еще мгновение — и содержимое желудка выплеснется наружу, чего хотелось бы избежать любой ценой.
— Хватит, пожалуйста, остановись! Мне плохо! — кричу, но он словно не слышит, продолжая швырять меня по комнате, будто тряпичную куклу.
— Плохо тебе станет, если осмелишься еще хоть раз ослушаться.
Грубым толчком он швыряет меня на кровать, и только тогда его ярость, кажется, утихает.
— Тошнит… — едва слышно бормочу я, зарывшись лицом в подушку, с трудом переводя дыхание.
— Твой жених выдвинул четкие условия для брака, и самое важное из них — твоя непорочность. Завтра же отправишься к гинекологу за справкой. Поняла?
— Д-д-да… — шепчу я, не в силах возразить, чувствуя, как слова застревают в горле.
Обида и унижение сжимают сердце железной хваткой. Становится еще тяжелее дышать. Зажав рот рукой, я киваю, соглашаясь, лишь бы прекратить этот кошмар.
Всё, чего я хочу сейчас, — провалиться в сон и больше никогда не просыпаться.
— Вот и хорошо! И чтобы никаких выходок — мне ни к чему, чтобы до Руслана доходили слухи.
Отец уже почти переступил порог, когда внезапно остановился, и обернулся, бросив холодный взгляд в сторону кровати.
— С этой минуты твой телохранитель будет стоять за дверью. Так что без глупостей.
Марк.
Вот влип, так влип. Одна-единственная оплошность — и из помощника шефа я превратился в телохранителя какой-то заносчивой девчонки.
Всю жизнь я был благодарен Эдуарду Викторовичу Буянову за то, что он вытащил меня из того ада, который назывался интернатом для беспризорных. Сколько себя помню, всегда жил там, родителей не знал и знать не хотел. Как любила повторять директриса этого кошмарного заведения, меня подобрали на помойке, о моём происхождении ничего не известно.
До сих пор помню тот день, когда Буянов приехал к нам. Всех ребят собрали в актовом зале, чтобы познакомить с меценатом, благодаря которому у нас появлялись новые вещи вместо тех лохмотьев, что приносили добрые люди. Позднее я узнал, что нахожусь под его опекой: он передавал деньги, и обеспечивал содержание. Уже тогда стоило удивиться такой заботе, но меня ничто не настораживало. Наоборот, гордость распирала оттого, что выбрали именно меня.
Позже узнал, кто такой Буянов на самом деле. Крупный бизнесмен с политическим уклоном? Лишь ширма. На деле — мафиози, если говорить простым языком. Но не просто мафиози, а глава группировки, торгующей оружием с Ближним Востоком. Такому человеку нужна была команда идеальных людей, которых он готовил, и воспитывал под себя: преданных, благодарных и беспрекословных.
Будучи прыщавым пацаном, которому вдруг представился единственный шанс на нормальную жизнь, я без раздумий согласился переехать в его особняк сразу после окончания школы в интернате. Какие могут быть моральные принципы у такого, как я? Родителей не знал никогда, рос среди таких же ненужных детей, жизнь там была кромешным адом. Защищаться приходилось любыми способами, чтобы хотя бы как-то существовать. Негатив и озлобленность со стороны других лились рекой.
И вдруг меня вырвали из этого ада, бросили в человеческие условия. Позднее я понял, зачем. Эдуард приставил ко мне наставника, который обучил всему необходимому: физической подготовке, охране территории, стрельбе, рукопашному бою. Потом посвятили в документацию и дела «фирмы». Годами я выполнял секретные поручения, сопровождал грузы, выбивал долги. Шеф даже обеспечил высшее образование — не в худшем вузе, замечу. Не понимал зачем, но посещал исправно: выбора не было вообще.