Одна из наряженных дамочек громко визжит и мечется, чем привлекает много внимания. Плачет, нервничает, что-то орёт, это замечает Меладзе и жестом указывает сделать звук тише, песня обрывается на полуслове.
— Да остановите вы музыку! — ревёт она, — Шуша, где моя Шуша?
Валерий хлопает глазами, наклоняясь со сцены вниз, прислушиваясь, гости негромко гудят от непонимания. К дамочке подходит группа мужчин, в том числе господин Шереметьев. Я подбираюсь ближе.
— Где моя Шуша? — визжит пьяная брюнетка.
— А кто это? — громкий голос Валерия в микрофон добавляет ситуации абсурдности.
— Моя собака! Мальтезе! — отвечает недовольно, будто разговаривает с идиотом. Видимо она жена кого-то очень влиятельного.
— Друзья, пожалуйста посмотрите по сторонам, мы ищем собаку Мальтезе, — тут же говорит Меладзе, совершенно спокойным тоном, вот что значит — профессионал, — Шушу.
— Шуш-а-а-а-а! — баба так истерично взвизгивает, что на месте Шуши я бы не прибежал.
— Коричневая? — доносится издалека, в районе ворот.
— Да, — громко отвечает мужик рядом Шереметьевым.
— За ворота выбежала, — кричит охранник.
— А чё ты её не ловил?! Уволен! — орёт брюнетка и на заплетающийся ногах идёт по газону к воротам, — Шуш-а-а-а-а!
— Кристина, да куда она денется? — усталый голос несётся ей в спину.
— Шуш-а-а-а!
Люди озираются, вечер испорчен, брюнетка спотыкается о гальку, но цепляется рукой за одну из машин и удерживается на ногах. В толпе замечаю Пулю, она держит под руку одну из девиц и ехидно играет бровями, меня не видит. Кажется, концерт Меладзе на сегодня окончен.
— Шуш-а-а-а! — пьяная брюнетка штурмует ворота.
— Друзья, пожалуйста, давайте поможем Кристине найти Шушу, а потом продолжим, — голос из огромного динамика звучит почти буднично. Видимо, таких Кристин на творческом пути встречалось немало, — Если есть желающие — присоединяйтесь к поиску.
Вижу, что Шереметьев подходит к одному из охранников, что-то ему шепчет, тот подключает рацию, гости медленно бредут к воротам, Пуля, под ручку с подругой в том числе. В ухе оживает рация.
— Ищите Шушу. Это маленькая, кудрявая, коричневая хуевина на лапах. Кто найдет — тому премия от шефа.
Вот это удача. Как завороженный смотрю в спину Пули, а сердце ужасно быстро колотится. Она очень увлечена беседой, всё ещё висит на локте компаньонки и медленно топчется босыми ногами у выхода, ожидая, когда другие гости освободят проход. Шереметьев остается на территории, когда я оборачиваюсь — он уже смеётся с Меладзе, муж Кристины тоже участвует в разговоре, машет рукой у головы, иронично отмахиваясь, по губам читается: «дура».
— Шуш-а-а-а! — оголтело звенит из-за забора.
Я собираюсь с мыслями, сматываю нервы в кулак и двигаюсь вслед за остальными. За воротами резиденции даже дышится легче. Люди неспешно разбредаются по сторонам, но сразу видно, что собаку никто искать не собирается, гости Шереметьевых просто гуляют и разговаривают. Наши парни сразу бросаются врассыпную, они замотивированы деньгами. Это очень, очень плохо. Придётся уйти совсем далеко. Я следую за Пулей и её спутницей и уже психую от того, что она беззаботно хохочет. Но на развилке перекрестка коттеджного поселка они останавливаются, Пуля показывает ей пальцем в одном направлении, а сама идёт в другую сторону. Я — за ней. За нами ещё небольшая группа людей, метрах в десяти-пятнадцати. Для приличия наклоняюсь, проверяю кусты, подсвистываю, подзываю собаку. Пуля оборачивается через плечо, видит, что за нами хвост, заметно дёргается, прибавляет скорость. Мне тоже приходится ускоряться, но это жуткое палево, ведь нас всё ещё снимают камеры, хоть и чужие.
— Не беги, не беги… — говорю в полголоса, — Пропусти меня вперед.
Она притормаживает, делает вид, что зовёт собаку, останавливается рядом с чьей-то туей, заглядывает под ветки, а я вырываю первенство в этом старте, ныряю в один из поворотов молчаливой улицы и занимаю свою привычную военную стойку. Передвигаюсь гуськом, как на задании, плотно прижавшись к одному из заборов, просто чтобы вспомнить прошлое и подсвистываю. На самом деле, мы ушли давольно далеко, и я уже приглядел место. Наружные камеры, как правило, слабоваты и не поймают в темноте детальные черты лица, издалека Пуля выглядит как любая другая гостья, я — как любой другой гость в деловом костюме. Не думаю, что кто-то будет изымать записи всех домов, чтобы сопоставить маршрут и выявить, кто же прятался в кустах.
Я приближаюсь к высокой, зеленой живой изгороди, взволнованно слушаю шорох гальки за моей спиной, оборачиваюсь. Вижу только босую Пулю, обнимающую себя руками и пустую, мертвую улицу, в свете фонаря. Ныряю внутрь. Сердце колотится, словно загнанное, пульс бешено разгоняет кровь. Пару секунд и кусты шуршат. Только я, она, и кудрявые листья. Больше никого.
Иногда сбываются самые заветные желания. Но даже в мечтах всё было совсем не так. Мечты и есть — мечты. А она — здесь. Настоящая. Долгожданная и очень пьянящая. Прижимается ко мне всем телом, жадно касается губами, перемещается подушечками пальцев от шеи к волосам, трогает мою щетину, а я стискиваю её в своих объятиях и буквально съедаю, потому что никак не могу совладать с чувствами и эмоциями. Тепло разливается по венам, голову кружит, я подкусываю её, сжимаю крепче, вдавливаю её в себя и продолжаю целовать, забывая, что совсем рядом могут ходить люди. Сейчас не до этого. Мне так сильно этого хотелось, что я не могу себя сдерживать. Движение её губ, горячий воздух нашего дыхания, влажные чмокания, страстные вздохи — абсолютно всё — чистый, крышесносный кайф, от которого невозможно оторваться. Нами движет какой-то удивительно синхронный напор, замечаю, что мы замедляемся или уводим поцелуй глубже –одновременно, будто детально знаем привычки и предпочтения, а не целуемся в первый раз.
Но в самый неподходящий момент:
— Шуш-а-а-а-а! — звучит ржаво, как скрипучая калитка. Не здесь, где-то слева, метрах в тридцати.
Но мы всё равно останавливаемся и замираем, будто уже попались. Смотрим друг другу в глаза, затаив дыхание, и не двигаемся. Я всё ещё держу Пулю за талию, её руки всё ещё лежат на моих плечах.
— Шуш-а-а-а-а! — звук дальше. Затем слышится какой-то треск и шуршание мелких камушков, — Блядь! Поскользнулась!
Пуля хрюкает, пугается, вцепляется в меня крепче, мы даже не моргаем, глядим неотрывно и беззвучно ржём, изо всех сил напрягая губы. Ждем, когда звуки совсем исчезнут, но даже когда они исчезают, продолжаем молчать, рассматривая друг друга. Я не видел её так близко, а она ведь ещё прекрасней, чем мне казалось. Мне не хочется ничего говорить, но мы оба знаем, что у нас мало времени. Я провожу пальцами по прядям у её лица и мягко шепчу, не отрываясь от её зрачков:
— Привет…
В груди колет от того, как мягко Пуля взмахнула ресницами и её лицо будто засияло смесью стеснения и кокетства. Такое обычное движение, а я попался.
— Привет, — шепчет в ответ, с широкой улыбкой.
А что дальше? Диалоги не мой конек, но ведь нужно что-то сказать.
— Я — Андрей, — тихо смеюсь на выдохе, чувствую себя неловко.
— Полина, — её озорные глаза и ярко-белые зубы буквально светятся в темноте.
— А я называю тебя Пулей.
— Ничего себе, — удивляется, — Из-за туфель?
— Нет, — качаю головой.
Похоже всё. Поговорили. Так и стоим обнявшись, не снимая друг друга со снайперского прицела, и лыбимся, как два дурака.
— Я в тебя влюбился, — снова шепчу.
— Я знаю. И я в тебя, — её шепот звучит куда теплее.
— Я вижу…
Наверное, тут надо было целоваться. Но у меня стойкое ощущение, что нам лет по девять и весь сексуальный запал куда-то делся.
— Мне понравилась твоя песня…
— Мне твои тоже…
— Про желтые тюльпаны?
— Угу…
Нет, не девять, шестнадцать— семнадцать. Пальцы всё равно по ней пробираются, губы спускаются к щеке и двигаются намного нежнее, чем в первый раз.
— Надо придумать, где нам встретиться в следующий раз… — я целую её в ушко.