— Посмотри на меня, — собрано говорит Андрей, слёзы на моих щеках продолжают стекать безмолвными солеными дорожками, я поднимаю глаза, — Дай мне время… Торопиться нельзя… Я ведь тоже с трудом держусь, хотя могу психануть и натворить такого, что мы уже не разгребем. Давай аккуратнее, ладно? Ничего не бойся, я с тобой. Ты мне веришь?
Грустно киваю, шмыгаю носом, крепко обнимая его корпус.
— Всё будет хорошо. Это не навсегда. Мы что-нибудь придумаем. Ты обязательно пойдешь под венец под песню, о которой мечтала. И мы научимся варить макароны так, чтобы они не ломались…
Киваю, шмыгаю носом, прикусываю губу.
— И станешь мамой ещё раз. На этот раз — обычной: будешь менять подгузники, гулять с коляской, воевать на детской площадке и жаловаться, что очень устала… — продолжает Андрей, потом останавливается и смотрит особенно проникновенно, — Ты родишь мне?
— Нет, — отвечаю коротко, — Не тебе, а нам.
Вижу, как за секунду в его зрачках переворачивается и бьется об скалы голубая, высокая волна.
— Мальчика или девочку? — уточняю, не двигаясь.
— А ты умеешь выбирать? — подозрительно щурится, будто и правда верит, что такое возможно.
— Я умею мечтать так, чтобы сбывалось. Только с небольшими погрешностями…
— Тогда выбирать не будем, чтобы не было этих погрешностей.
— Только я буду уже старая, — говорю хрипло, — И судя по твоему плану — очень сильно раскормленная.
— Не говори глупости! — цокает Андрей.
— А может прямо сейчас? Я его напою, скажу, что у нас всё было, — в голову бьёт шальная идея. Я бы точно отвлеклась, и на девять месяцев была бы в полной сексуальной безопасности.
— Конечно! Почему нет?! — громко и ехидно вскрикивает Андрей, — Нам же всё равно сколько детей воровать у Шереметьева! Одним больше, одним меньше! Пуля, я тебя иногда боюсь! Ты точно всё это время пила таблетки?
Киваю, шмыгаю носом. Конечно, пила. Это я от нервов.
— Давай в этот раз будем спокойнее, — Андрей наклоняется ко мне, целует в губы, не выпуская моё лицо из ладоней, — Не падай в обмороки и не тащи меня в свою спальню. Продолжай ездить в спорт зал, будем видеться во время занятий Веры, я получу зарплату и сниму квартиру около ледового стадиона, дома — только взгляды и музыка.
— Ладно, — соглашаюсь, вздыхая.
— Я тебя люблю, — шепчет в мои губы Андрей.
— И я тебя люблю… — шепчу в ответ.
— Не бойся, всё будет хорошо.
А я чувствую, что хорошо уже не будет…
Глава 27
Андрей
Чем дольше я размышляю над планом военных действий против Шереметьева, тем больше понимаю, что это тоже самое, что сражаться рогаткой против Калаша. Один звонок — и я очень надолго уезжаю на зону, за внезапно найденные у меня наркотики, или того хуже — за то, что обнимаю чужого ребенка. И никогда не отмыться, развратные действия могут привязать к любому случайному объятию. Вера по доброте душевной может рассказать, что на одной из тренировок она очень больно упала и отказывалась возвращаться на лёд, хотела покапризничать и чтобы её пожалели. Долго сидела на моем колене, плакала, прижимаясь ко мне и ища поддержки, а я гладил и похлопывал её по спине, упираясь в неё головой. Мне кажется, я даже пару раз чмокнул её в лоб или висок. Да нет, не кажется, я совершенно точно поцеловал чужого ребенка. Она же совсем маленькая, мне было её жалко. В добавок ко всему, у меня к ней очень нежные чувства, Верой просто невозможно не проникнуться. У меня нет родных детей, но она дочь моей женщины, значит и моя немного тоже. Если я её отец — сцена нормальная, для чужого дядьки, в условиях современных, суровых реалий — подозрительно, особенно при наличии заявления от одного из родителей. И свидетели сразу найдутся. Так что, смерть — не самая страшная участь: секунда — и тебя нет, а вот испортить всю оставшуюся жизнь — наказание намного суровее. Хотя, мне кажется, если мы попадёмся, такая судьба ждёт именно Пулю: тюрьма, психушка, какие-нибудь огромные долги. Я не думаю, что Шереметьев убьет мать своей дочери, есть ощущение, что нас разделят: меня шлёпнут, её оставят со всем этим мучаться. Вчера мы с Пулей поговорили об этом вскольз, её мысли меня пугают.
Так что в голове пока только одна более-менее безопасная стратегия — ждать, когда Пуля ему опостылит и он захочет поменять старую игрушку на новую. Новая родит ему нового ребенка, и Вера больше не будет самой маленькой и охраняемой. Я не знаю, хватит ли у меня терпения сидеть, спрятавшись, и ждать, когда противник наестся, выспится и сменит место дислокации. Не рыпаться, не стрелять, а просто ждать, ведь если я встану, зацепит ещё двоих.
Я знаю, что Шереметьев должен был вернуться домой после обеда. Еду в коттедж к пяти, чтобы не так сильно палиться, надеюсь, Пуля продержалась без меня эти несколько часов. На вопросительный взгляд мужиков у ворот отвечаю коротко: «Бабки кончились, негде пересидеть». Пропускают молча. Паркуюсь, беру свою небольшую сумку и иду к домику для персонала, бросая привычный взгляд на окно второго этажа. Шторы закрыты, Пули нет. Я не стал брать с собой её туфли, оставил их в машине, под ковриком багажника, в отсеке для запасного колеса. Гриша как всегда занят созданием идеального газона, я поднимаю ладонь в приветствии и вхожу в наш корпус. Очень тянет обернуться и ещё раз посмотреть в окно, но я держусь. Двигаюсь по коридору к своей маленькой комнате и вдруг слышу в спину, из одной из дверей:
— Молчанов.
Оборачиваюсь, в аппаратной с камерами приоткрыта дверь. Я не узнал по голосу, кто меня окликнул, сотрудники меняются, это либо тихий, немного замкнутый, вроде меня, очкарик Ярик, либо не очень приятный тип Платон. Разворачиваюсь и иду к кабинету. Открываю дверь. Очкарик. Я тяну ему руку, вопросительно киваю головой.
— Молчанов, — повторяет задумчиво, — Садись. Только дверь закрой.
Бля. Мне это очень сильно не нравится. Пока я плотно закрываю дверь и сажусь на стул, возле его стола, опустив свою спортивную сумку под ноги, внутри всё сжимается неприятной тревогой. Говорить он не торопится и это тоже нервирует. Я молчу и он молчит, барабанит пальцами возле компьютерной мышки и отрешенно смотрит в сторону. Я бросаю взгляд на монитор с десятками выведенных картинок и даже не могу сориентироваться, где сейчас Пуля — в глазах рябит от обилия кадров.
— Короче, наверное, я лучше тебе покажу, — вздыхает очкарик.
Клацает кнопками клавиатуры, открывает какие-то папки, пролистывает сотни ярлыков видеозаписей, а потом нажимает на один из них и выводит изображение не на общий монитор, а на стоящий рядом ноутбук, и разворачивает ко мне экран.
На съемке застыл кусок белой стены и такой же белый угол, сложно понять, где именно стоит эта камера, все углы одинаково похожи друг на друга. Секунд двадцать картинка не двигается, а потом в кадре мелькает одно короткое движение, от которого тело дергается так, будто моё тело изрешетила автоматная очередь. Секунда. Из-за угла появляется голова Пули, а следом за ней — моя, я держу ладонью её лицо, целую в губы, и мы снова пропадаем из поля зрения. Мы стояли в слепой зоне, но она просто слегка отклонилась назад. Скорее всего это произошло тогда, когда Пуля разбила чашки. Вот так и случаются подрывы, тебе кажется, что ты очень осторожен, а потом ты оступаешься всего на сантиметр и подрываешься на растяжке.
Пульс в висках чеканит так, будто на школьном дворе кто-то набивает ногой футбольный мяч. Я не двигаюсь и не дышу, смотрю в одну точку, пытаясь подавить в себе волну абсолютной, дикой паники. Молчу. И он молчит. Затем чувствую — шевелится.
— Ты знаешь, тут раньше работал Кирюха?
— Угу, — опустошено смотрю в пустоту.