— Молчанов, блядь! Стоять, не лезь, придурок! — несется мне в спину, и я уже чувствую, что они срываются с места, за мной.
Дыхание мечется, сердце разрывается от боли и ненависти. Я врываюсь в дом Шереметьевых с какой-то необычайной, нечеловеческой скоростью. Мне не надо ничего считать, чтобы думать куда смотреть — я на пределе, итак вижу, лежащую на полу Пулю, пытающуюся прикрыться руками. Но я не теряю времени на рассматривание подробностей, ведь у меня снова только секунда, чтобы вырвать сердце этого гандона голыми руками.
Я сбиваю его с ног молниеносно. Раз. Два. Три. Его голова бьется между полом и моим кулаком. Сегодня у меня нерабочий день и мне не выдали табельного оружия, я забью его голыми руками. Только меня уже оттаскивают в сторону, скручивая сразу все конечности. Пытаюсь вырваться, на бешеном адреналине всерьез рассчитываю справиться сразу с тремя профессионально-подготовленными людьми.
— Пусти! — рычу, извергая испепеляющую, лютую агонию, — Не держите меня! Я тебя убью, тварь! Я клянусь тебе, ты сдохнешь в ужасных муках!
Шереметьева повело, но он поднимается на ноги, сплевывает, вытирает окровавленный нос и смотрит, как я беспомощно дёргаюсь и хриплю, зверея от бешенства.
— Да отпустите меня, суки! Кому вы служите!? — кричу, теряя голос.
Он наблюдает за мной с каким-то ядовитым удовольствием, а потом оборачивается на Пулю, уткнувшуюся спиной в угол. Всё это время я старался на неё не смотреть, а сейчас посмотрел и в меня будто вселились потусторонние силы — я рвусь в два раза напористее, но удаётся вырвать только одну руку, которую мне тут же скручивают за спиной, и этот хват так просто уже не разогнуть.
— Ах ты шлюха… — тянет Шереметьев, с удивительным спокойствием, даже — с язвительным наслаждением, — Так вот в чём дело…
Он неспешно двигается в её сторону, сжимая кулак до красноты, доводя до безумия и её и меня.
— На молодой хуй, значит, потянуло? — злобно цедит сквозь зубы.
— Отойди от неё, гандон! Слышишь! Не подходи! Что ты прячешься за людьми?! Сыкло! Кто ты без своих бабок? Я тебя всё равно сломаю! Я обещаю, что за это — ты точно сдохнешь! Кем бы ты не был, считай, что ты — труп!
Он специально приближается к ней слишком медленно, чтобы задавить нас психологически и поиздеваться, кулак уже сиреневый, Пуля испуганно зажимается.
— Что загрустила, шалава? — произносит ядовито, — Страшно?
Кулак трясётся мелкой дрожью, пальцы побелели.
— Ну хули ты на это смотришь, офицер? — кричу, плюясь слюной в напряженную морду начальника охраны.
Вижу, как дергается его лицо. Вижу, что ему жаль её, даже возможно — меня, но своя жопа дороже.
— Юрий Иванович… — произносит скомкано и сухо, делает несколько шагов вперед, прихватывает сзади локоть Шереметьева, тянет его назад, — Вам нужно успокоиться…
Тот оборачивается, смотрит на него, мягко намекая, что ему тоже с минуты на минуты придёт пизда.
— Думаете? — иронично хмыкает, слегка сдаёт в сторону, — Ну давайте… успокоимся… Этого — сейчас же… за ворота, Полину — в комнату. И расходитесь. Будем успокаиваться.
— Какие, нахуй, ворота? — остервенело ору я, хрипну, — Снимай пиджак, мразь, и иди сюда! Ты сейчас выхватишь за каждую её слезинку! Ты даже не представляешь, что я с тобой за это сделаю!
Он бросает на меня ещё один испепеляющий, брезгливый взгляд, тут же разворачивается и идёт к лестнице, а меня безропотно волочат к входной двери. Рвусь, извергаю из себя что-то раненное и животное, хриплю, пытаюсь буксовать, последнее, что вижу — как начальник охраны подходит к Пуле, а я уже на крыльце.
— Да пустите вы, твари! Только попробуйте! Я вернусь и всех вас перестреляю! — кручусь из последних сил, изнывая от беспомощности.
— Заткнись, Молчун, — скорбно произносит грустный голос у уха, — И так наговорился…
Ладно, блядь! Висну на их руках, отталкиваюсь ногами и луплю правым ботинком в одну из голеней, даже не могу разобрать в чью. От неожиданной боли хватка слабеет, я пользуюсь случаем и резко дёргаюсь в сторону. У меня была секунда свободы, за которую я успел развернуться к дому, но снова был скручен. Почти врезаюсь в начальника охраны, спускающегося с крыльца. Получаю очень хороший, профессиональный удар под дых, и из легких мгновенно вылетает весь воздух. Мой затылок зажимает стальная ладонь, начальник наклоняется к моему лицу, злобно стискивая челюсти.
— Угомонись, Молчанов, — сипло шипит он, — Сейчас из задних ворот выведут. Пиздуй встречать. И бегите быстрее…
Смотрю ему в глаза и не могу поверить — он может блефовать, чтобы выпихнуть меня с территории без дополнительного сопротивления.
— Быстрее давай, — подгоняет он, и меня опять дергают в сторону.
Дыхание всё такое же бешеное, в горле застрял гигантский ком ненависти, страха, желания убить и разбросать по округе фрагменты тела Шереметьева.
— Номера скрути… — бурчит в спину начальник охраны, — И в объезд езжай, через соседнюю деревню…
Часто и рвано дышу, последний раз перебирая ногами по белой каменной дорожке. Даже не верится.
— Ну что же ты член в штанах удержать не смог… Последняя что ли баба? Сейчас весь штат уволят…
Ворота открываются, охранник хлопает меня по карманам, достает ключи от машины, прыгает в мою тачку и выезжает с территории, остановившись в двух метрах от входа. Дверь хлопает, он быстро идёт навстречу, меня грубо выпихивают в ночную темноту и ворота начинают спускаться вниз. Я протираю лицо ладонью и чувствую, как что-то бьется об ноги, кто-то бросил мне пачку сигарет. Поднимаю, сажусь в машину, пытаясь хотя бы немного унять внутреннюю дрожь, чтобы с размаха не врезаться в ворота.
Кого я жалел? Разве можно по-человечески с такими людьми? Нужно было просто накормить его свинцом и ничего этого бы не случилось. Как же я перед ней виноват!
Дрожащие пальцы сжимают руль, сиденье подо мной вибрирует, а я объезжаю особняк, надеясь, что начальник не такая крыса, чтобы меня обмануть.
Я вижу её в свете фар. Пуля плетется шатаясь, босиком, обнимая себя руками. Сердце изнывает от боли и обиды. Я догоняю её, останавливаюсь, собираюсь выйти, но Пуля уже дёргает ручку. Задержав дыхание смотрю, как она садится на соседнее сиденье, а её разбитое, покрывающееся сиренево-красными синяками лицо, не отражает никаких эмоций. Из нижней губы и носа струится кровь, верхняя — ужасно распухла, тело заляпано грязными разводами, волосы всклокочены. Я всё ещё не дышу, я не могу принять, что всё это случилось из-за меня. Чувствую, что отсюда срочно надо ехать, и это нужно сделать прямо сейчас, а я не могу пошевелиться, потому что не знаю, как мне себя вести. Жалеть, целовать, умолять о прощении? Я обещал ей, что с ней всё будет в порядке, я просил её мне довериться. И к чему я её привел?
— Мы поедем? — спрашивает, глядя в одну точку.
— Прости… прости меня, прости… — шепчу, едва шевеля губами, нервно вздрагивая.
— Он не знал. Это из-за меня, я слила на него компромат…
— Всё равно… — я тянусь к ней, перехватываю ладонь с переломанными ногтями, в груди плавится ртуть.
— Пожалуйста, не смотри так на меня, Андрей… Я не хочу сейчас ничего: ни обсуждать, ни слышать… Давай просто куда-нибудь поедем…
Я ещё раз растираю лицо ладонью и с пробуксовкой срываюсь с места.
Куда поедем? У нас обоих с собой ни денег, ни документов, ни телефонов, ни вещей. Возвращаться нельзя обоим. Естественно, Шереметьев не стал бы убивать нас на глазах у людей. Да и домашняя охрана, в отличии от его рабочих головорезов — частная ОООшка, никто из них не согласится стрелять нам в головы и закапывать в лесу. Это делается не так.
Машина с выключенными фарами еле тащится по просёлочной дороге, к водохранилищу, чтобы спрятаться где-нибудь поглубже в лесном массиве. Это хорошее место, дающее наблюдать за подъездами с двух сторон со склона, но скрытое от посторонних глаз. Мы молчим. Пуля даже не плачет, и это выглядит намного страшнее, чем её лицо. Я останавливаюсь между деревьев, глушу мотор, пусто смотрю в чёрную глубь леса, потом поворачиваю голову на Пулю, тяну к ней руку. У меня флеш бек Серенады Трубадура, когда мы с Верой сидели на газоне и я пытался выманить Пулю из окна, мне казалось, что от того, выглянет она или нет, очень многое зависит. Вот и сейчас так кажется. Она не хотела продолжать наш флирт, если бы я не настаивал — ничего бы не произошло.