— Иди ко мне, — говорю тихо и тревожно.
Она сглатывает, медлит секунду и плавно двигается к моему сиденью, моё сердце срывается со склона, на котором мы сейчас стоим. Прижимаю её к себе несдержанно, ей наверняка больно, но в моей груди сошла бурлящая лавина, а такие эмоции не так просто контролировать. Я целую её щеки и шею, плечи, распухшие от ударов губы, лоб, глаза, брови, Пуля плачет, и почему-то тоже меня целует. Обхватываю её руками, она вцепляется в мои лопатки, утыкается носом и громко, и горько всхлипывает. Груз в моей душе сравним с тридцати четырьмя ящиками «Груза200», отправленными на родину. Они тоже были близкими мне людьми, но Пуля ближе.
— Я клянусь тебе, что я его убью! — цежу, распираемым неконтролируемым гневом, — Я тебе обещаю! Он будет очень страшно мучиться!
— Не надо, — шепчет Пуля, — Я не хочу, чтобы тебя посадили…
— Ничего, посижу! — произношу, совершенно не сомневаясь.
— Андрей, нет! — вскрикивает, — Ради чего тогда всё это, если мы будем не вместе? Ты обещал, что мы поженимся! Ты обещал, что у нас будут дети!
— Будет всё, что пообещал!
— Я попробую связаться с Верой и всё ей объяснить… По-хорошему теперь уже не будет, но может она согласится ко мне сбегать, как я к тебе.
Внезапно в голову приходит отличная идея. Прямо как с песней Басты. Жаль, что только сейчас, а не пару дней назад. Разворачивается длинным рулоном, где складывается сценарий, с последовательными, четкими пунктами.
Теперь я уверен, Шереметьев будет мучаться страшно…
Глава 30
Полина
Болит абсолютно каждая косточка, затекла каждая мышца. Удары по голове и бессонная ночь на узком, неудобном заднем сидении автомобиля не оставили мне шанса чувствовать себя сносно. Мы не уснули. Сначала молчали, крепко обнявшись, потом я рассказала Андрею подробности моего спонтанного выпада, из-за которого всё рухнуло. Андрей винит себя, а я — себя, но уже нет смысла разбираться, кто и в чём виноват, самое страшное уже случилось. Я на свободе, но по-прежнему куда-то бегу, и теперь знаю наверняка, что меня преследуют. Юра ни за что не спустит с рук такие вещи, ни мне, ни Андрею. Пока я не чувствую ни тоски, ни сожаления, ни страха, думаю, эти чувства ещё накроют меня с головой, но позже.
Ближе к рассвету выдвигаемся в путь, я не спрашиваю, куда он меня везёт, просто наблюдаю в окно за дорогой. Мы едем не по центральной федеральной магистрали — виляем межу посёлками второстепенными путями, с низким движением, чтобы не попасть под камеры. Андрей говорит, что к нам не придут прямо сейчас, но отследят наше местоположение и изучат маршруты, чтобы выбрать лучший момент для расплаты. Ловлю себя на мысли, что единственное, чего я боюсь — что Андрея убьют, а меня нет. Умирать не хочется, но что это будет за жизнь, без любимого и дочери, под натиском проблем, в которые будут регулярно меня окунать? Зачем она? А Андрей уже подписал себе приговор, бросившись на Юру и крича ему слишком самоуверенные слова, в прочем, как и я, выкладывая его преступные тайны.
Мы тормозим у одной из деревень. Андрей наполняет бутылку воды в уличной колонке, обрывает ветки чужой яблони, потом замечает на улице какого-то дедушку и идёт к нему, долго разговаривает, возвращается к машине и копается в багажнике. Проходя мимо, ныряет в салон и опускает на резиновый половичок, к моим грязным, босым ногам, черные туфли с патронами. Моё единственное напоминание о прошлой жизни, помимо синяков. Андрей отдаёт деду какие-то инструменты, взамен получает какую-то тряпку и небольшой прозрачный мешок. У нас нет денег даже на еду, интересно, что мы будем делать, когда кончится бензин. Андрей подходит ближе, и я вижу, что в мешке лежит нарезанный хлеб и большой кусок сала, а тряпка — это синяя, спортивная олимпийка советских времен. Он прыгает на водительское сиденье и опускает ветровку на мои колени. Последние несколько часов я дрожу и не могу согреться. Ситуация просто треш, но отчего-то рядом с ним мне не страшно.
— Я тебя люблю, — говорю тихо, грустно сводя брови, цепляюсь пальцами в его руку, сжимающую ручник, поглаживаю холодную кожу.
— И я тебя, Пуля… — отвечает, глядя перед собой, он вообще старается на меня не смотреть, сразу звереет, а я никак не могу привыкнуть, что его лицо бывает таким, — Давай отъедем куда-нибудь и поедим.
— Ты мне так и не сказал, почему я — Пуля…
— Убиваешь наповал, — произносит коротко.
Ночь удивительно чёрная, но звездная. Вокруг непроглядная темень, на улице нет ни одного фонаря. Мы в одной из маленьких деревень, каких проехали уже с десяток, я даже не могу определить область, все дороги перемешались в одну и кажутся одинаковыми. Последние несколько часов я спала. А сейчас стою у металического, зеленого забора и слушаю, как в глубине двора бешеным лаем исходится грозная собака. Качаюсь на месте, сегодня каблуки сидят некомфортно, Андрей держит меня за руку. Выгляжу как бомж после драки за дорогие туфли: грязные волосы, избитое лицо, кофта советских времен, короткие, серые домашние шорты, голые ноги с разбитыми коленями и брендовые лодочки.
— Да заткнись ты, Буран, ну ёбана! — наконец слышится из-за забора. Голос рассерженный и будто бы пьяный.
— Отбитый! — громко басит Андрей, делая командный акцент на букву «и», я поворачиваю на него голову, совершенно не узнавая такой тон.
— Молчун! Ты что ли? Нихуя! — звучит радостно, калитка скрипит.
Вижу перед собой пьяного мужчину не старше сорока: тельняшка, трико, сапоги до колена, длинная щетина и смуглое, загорелое лицо.
— Здрарова, братуха! — тянет к нему руку, на которой не хватает двух пальцев: мизинца и безымянного.
Они крепко обнимаются, хлопая друг друга по спине, а потом Отбитый замечает, что Андрей пришёл не один.
— Ё-ба-на… — тянет нараспев, удивленно. Мне жутко стыдно и хочется спрятаться, — Это кто?
— Невеста моя, Полина, — холодно и сдержано отвечает Андрей.
— А кто её так?
— Муж, — прозвучало, будто треснула ледяная лужа.
— А-а-а, — вздыхает Отбитый, — Понял. Проходите.
Мы входим за ним в ворота и идём к невысокому крыльцу обычного деревенского дома. Внутри темно, ноги сразу запинаются о выставленную в проходе обувь, в полумраке вижу деревянную лавку, банки, бидоны и прочий уют. Андрей осторожно выводит меня в комнату, через веранду. Внутри: шкаф, кровать, ковры на полу и стене, холодильник и освещающий комнату телевизор с каким-то военным фильмом. На столе стоит бутылка водки, стакан, сковорода с нетронутой яичницей с сосисками.
— И что ты? Завалил его и теперь скрываетесь? — с любопытством спрашивает Отбитый.
— Еще не завалил, — хмыкает Андрей, — Обсудим позже.
Вот теперь мне страшно. Я не хочу никакой вендетты, я уже пробовала бороться с Юрой, и теперь мы прячемся в деревнях.
Отбитый подходит к шкафу, открывает рыжую дверцу, недолго копается в полках, вытаскивает оттуда что-то черное и подаёт мне в руки.
— На, — тут же отворачивается к Андрею.
В моих руках разворачивается сложенное в рулон мужское трико. Стою, замерев.
— Стираное, — произносит с небольшой обидой, замечая моё смятение.
— Да нет… я… — теперь ловлю на себя сразу два взгляда справа и слева, — А можно сначала где-нибудь помыться?