Он что-то неразборчиво мямлит и мы выходим за ворота, я сразу сажусь на заднее сиденье, сжимаю в руках холщовую авоську. Из сумки пахнет пряной едой и корицей. Значит, я еду надолго. Махмуд не произносит ни слова и даже не смотрит на меня в зеркало, какое-то время мы едем по городу, но довольно быстро сворачиваем в район похожий на южное гетто: маленькие домики настроены как попало, буквально друг на друге, застройка явно старая и стихийная, деревянные дома упираются в кирпичные, тут же граничат с вагончиками, накрытыми шифером, множатся цветными, бесконечными этажами и уходят далеко вперед. Я тревожно вглядываюсь в каждый угол, подпрыгивая на кочках. Останавливаемся около одного: квадратного, из красного кирпича, с единственным окошком.
— Туда? — спрашиваю я, Махмут кивает.
Я хватаю свою сумку и спешно вылетаю из машины, снова почти бегу, разматываю платок, спускаю его с лица, дёргаю металлическую ручку двери, но она не поддается.
Щелчок. Скрип. Шаг вперед, и сердце встало.
От волнения не могу произнести ни слова. Стою, не двигаясь, медленно разжимаю пальцы, до тех пор, пока сумка мягко не опускается на пол. Просто смотрю. С невероятным чувством облегчения.
— Ну ничего себе! — вскрикивает Вера, разглядывая мой экзотичный наряд и синяки на лице, — А я ещё думала, что это мне не повезло!
Перевожу взгляд на Андрея. Мне жутко хочется его обнять и с размаха броситься на шею, но я всё ещё стою, как истукан, немного подрагивая, и пытаюсь найти хоть какие-то слова. Нервное настроение только у меня, Андрей вообще поразительно счастливо выглядит, а потом широко улыбается и протягивает руку в сторону Веры.
— А у нас мальчик — Никита. Только не ори…
Опускаюсь на корточки, всхлипываю, развожу руки, Вера тут же беззаботно срывается ко мне. Я вжимаю ее в себя изо всех сил, целую чумазое лицо, лихорадочно вожу пальцами по бритому затылку, ощупываю спину в длинной, мальчишеской футболке, трогаю ноги в широких, джинсовых шортах-бермудах. Для меня она совсем не похожа на мальчика, но выглядит Вера как какой-то беспризорный и грязный пацан.
— Почему Никита? — я сглатываю слёзы.
— Это бунт, — вздыхает Андрей, — По документам она временно — Алихан, но Вере очень не нравится, она отказывается отзываться на это имя.
— А ты — Мадина! — смеётся Вера и уже хочет выкрутиться, но я не могу перестать её обнимать.
— Ты купил поддельные документы?
— Нет, временно взял настоящие. На свидетельстве о рождении фотки нет, с паспортом тебя сверять не будут.
— А тебя? — спрашиваю я.
— Меня, надеюсь, тоже не будут, но бороду на всякий случай отращиваю, — хмыкает Андрей.
— А если поймают?
— На дороге вряд ли, дальше мы не будем ими пользоваться.
Чувствую себя как раньше, смотрю на него неотрывно, а подойти не могу, потому что рядом Вера, а тело так и тянется, как и душа. До зубного скрипа.
— Где вы были всё это время? — губы до сих пор нервно дрожат.
— В гостинице, а ещё в чебуречной, — Вера всё-таки выкручивается и с разбега прыгает на кровать, на которой рассыпан конструктор, — И в поход ходили.
— Как в гостинице, как в чебуречной? — удивляюсь я.
— Ну так… Смотри! — Вера жмет плечами, потом поворачивается к Андрею, — Пап, купи человека-паука!
— Нет! — строго говорит Андрей.
— Купи человека-паука!
— Нет!
— Па-па! Купи! А то я расскажу маме, что ты меня никуда не водишь, а только пьешь пиво!
— Никита, блин! — гаркает Андрей.
Горло дергается ошарашенным спазмом, я опускаюсь на пол, Вера смеётся.
— Ну скажи, лучше, чем Алихан?
— Что происходит? — шепчу обессилено, разматываю платок и опускаю его на колени.
— Позже объясню, — отвечает Андрей и очень пристально на меня глядит, — Может обнимешь меня?
Молчу. Смотрю. Слёзы всё ещё безмолвно спускаются из глаз.
— Она знает… — добавляет хрипло.
Горло пробивает ещё один спазм. Конечно, она бы узнала. Но что именно он сказал ей? Как она отреагировала? Дети в приниципе тяжело переносят развод родителей, а у нас не наблюдается драмы, и откуда-то взялся мальчик Никита. И опять всё решилось без меня. Я напряженно гляжу на Веру, собирающую конструктор.
— Обнимай уже, — цедит сквозь зубы.
— Не знаю, что будет дальше, — шепчет Андрей, — Пока Вера чувствует себя героиней приключенческого фильма, а вот понимает ли полностью?
Ночь. Я прижимаюсь к нему всем телом, лёжа на односпальной панцирной кровати. Вера сопит за занавеской, разделяющей комнату, на точно такой же. Я только пришла, лежала с ней.
— Что именно ты сказал ей?
— Как есть, так и сказал. Что получилось так, что мы любим друг друга и теперь будем жить вместе, что её мы тоже любим и хотим жить втроём, а отец против и хочет её забрать.
— Как отреагировала?
— Более-менее спокойно, думал, будет хуже…
— Почему ты мне ничего не сказал? — шепчу обижено, — Ничего мне не объяснил? Не посоветовался?
— Женщина и война — вещи не совместимые, Пуля. Какой бы ты могла дать мне совет?
— Ты представляешь, какое количество народа ее ищет… — сердце бьется в испуге, — Они же сейчас перевернут всю округу. Как ты вообще это сделал?
— Может и не перевернут, — шепот над ухом звучит загадочно, — Я бросил её обувь и шляпку в воду.
На мгновение цепенею, подпрыгиваю на месте, цепляюсь пальцами в его грудь и ошарашенными, круглыми глазами смотрю на него сверху.
— Ты чё… Андрей… Ты осознаешь, что сейчас с ними творится…
— Как же мне похуй, ты не представляешь! — говорит холодно, уверено и намного громче, — На всякий случай, мы отсиделись в одном частном пансионате для пенсионеров, я боялся, что по горячим следам будут останавливать машины на кпп. Хоть Вера и постриглась, решил подстраховаться, а потом мы поехали к тебе, но никого не тормозили.
— А как ты её на это уговорил?
— Включил ей «Безумный Макс», там главная героиня лысая. Вера загорелась, теперь грязью мажется, говорит, что это конспирация.
— О Боже мой… — вздыхаю я, — И какой у нас план?
— Отсидимся ещё пару дней, — Андрей мягко гладит меня по голове, — И поедем на север. Заселимся в маленький домик, в маленькой деревушке и будем жить. Со школой что-нибудь придумаем, может быть реально раздобудем поддельные документы. Сначала нужно просто осесть. А там — война план покажет.
— У нас же денег нет…
— Есть немного. Пацаны продадут мою машину и заберут то, что я занял.
— Но ведь получается, что мы будем так жить всегда? Минимум двадцать-двадцать пять лет, пока Юра жив? — смотрю на него встревоженно.
— Если ты сможешь… — грустно говорит Андрей, — Сразу предупреждаю, радоваться рано, теперь нас будут искать намного активнее, первое время нам нельзя будет нигде тормозить, пока всё хотя бы немного не уляжется. Поэтому, подумай, сможешь ли…
— С тобой смогу… Я тебя так люблю, — шепчу отчего-то очень жалобно, — Ты даже не представляешь, как сильно…
Опускаю голову, целую его в губы. Обычно, когда мы друг друга касаемся, тело отзывается возбуждением, а сейчас в груди изнывает от трепетной нежности и обволакивающего тепла. В голове всплывает тысяча слов, которые мы ещё не успели сказать друг другу, но вырывается только одно:
— Спасибо…
— За что? — еле слышно говорит Андрей, продолжая покрывать мои губы короткими, влажными поцелуями.
— За то, что ты очень лихо всё это провернул и забрал её… Вдвоем нам было бы легче, но ты рискнул.
Андрей отрывается от меня, вжимает голову в подушку и хмурится.
— Ты реально думала, что я оставлю своего сына Никиту какому-то неуравновешенному, неадекватному мудаку?
Улыбаюсь. Странно, что в нашей ситуации, которая пока только начинает набирать обороты и обещает нам огромную кучу проблем, это вообще возможно.
— Помнишь, ты спрашивала, почему я выбрал тебя? — произносит серьезно.
Киваю.
— Однажды на тренировке Вера очень сильно упала. Это так жутко выглядело, что у меня оборвалось сердце. Тренер посчитала падение несущественным, сказала продолжать заниматься. А Вера плакала и отказывалась, тренер давила. Я не выдержал, подозвал её к борту, вытащил через ограждение и отнёс к сиденьям. Она прижималась ко мне и очень горько ревела, а я гладил её по спине. У меня было ощущение, что это не чужая девочка, а моя дочка. Как с тобой когда-то. Просто почувствовал, что мы друг другу нужны. Вот как мне с ней расстаться? Я вообще не хочу, чтобы Шереметьев её воспитывал. Я даже тогда сидел и психовал, от того, что мне категорически не нравится, что её так сильно загружают, лишая детства. Я думаю, она понимает, что происходит в доме, и что с нами ей будет гораздо лучше, чем с отцом.